Михаила увели.

После обеда государь навестил его. Молодой человек огнем горел.

Алексей Михайлович послал в Кремль за врачом, но гонцы со двора еще не уехали, когда князь Михаил Никитич Одоевский, старший сын Никиты Ивановича, вдруг разом ослаб и испустил дух.

Алексей Михайлович, пораженный такой внезапной гибелью совсем еще юного человека, ушел на ночь в церковь, молился до заутрени и заутреню отстоял.

Тревога поселилась в душе царя. Ему уже скоро двадцать пять, а наследника все нет. Первенца Бог взял младенцем, а там все девки пошли. Царица, правда, на сносях… Наследник нужен. Впереди война.

— Господи, помилуй! — молился царь. — Господи, помилуй нас!

И ничего не просил у Бога. Богу желания людей ведомы.

9

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова Рождественский пост проводила в своей деревеньке близ женского монастыря. И монахиням, которые кормились подаянием боярыни, и крестьянкам Федосья Прокопьевна нашла дело благое и нужное: шили тегиляи. Тегиляй — одежда и броня для воинства из крестьян и холопов. Обыкновенная простеганная сермяга, подбитая пенькой, с бляхами.

Под мастерскую заняли самое большое помещение в округе — монастырскую трапезную.

Приехавшая навестить сестру Евдокия Прокопьевна Урусова нашла Федосью как раз в этой трапезной. Федосья пришивала бляхи на тегиляй.

— Потрудись и ты с нами, княгиня! — троекратно поцеловав сестру, предложила Морозова.

Евдокия села на скамейку, сидела, глаз не поднимая.

— Случилось, что ли, чего?

— Случилось, — кивнула головой Евдокия.

— Так что же томишь меня, говори!

— Михайло Одоевский в единочасье скончался.

Федосья продолжала работу, но игла в руках ее двигалась все быстрей и быстрей, а глаза свинцово тяжелели, и тяжести в них все прибывало.

— Федосья! — шепнула Евдокия.

Федосья Прокопьевна отложила работу, встала, пошла из трапезной.

Княгиня поспешила за ней, но Федосья остановила ее:

— Ты потрудись за меня и за себя. Я — в келейку.

У Федосьи Прокопьевны была в монастыре своя келия. Отшельническая. Три стены голые, а во всю восточную — икона Владимирской Богоматери. Икона добрая, тихая.

Плакала Федосья Прокопьевна, как малая девочка. Только слезы-то были не детские — грешницей себя чаяла, погубительницей. Может, оттого и прибрал Господь ни перед кем не виновного человека, что возжелала его аж до немочи мерзкая баба, мужняя жена, возжелала тайно, в помыслах, но у Бога дела и помыслы неразличимы. О помыслы! Погубители души!

Ни молитва, ни слезы не облегчали сердца. Федосья Прокопьевна металась по келии, словно залетевший в избу воробушек. Разве что о стенки не билась…

Встала Федосья на колени перед иконой, осенила грудь крестом и не словами — всей плотью и всем духом, пребывающим в ней, поклялась:

— Господи! Пощади меня ради сына моего! Придет время — я себя не пощажу ради истины твоей.

Из келии вышла — пение! Крестьянки в трапезной пели, не церковное — мирское:

Федосья Прокопьевна отступила назад, за дверь. Прислонилась спиной к стене. Завыла, стиснув зубы, завыла о бабьей доле своей, о боярском житье.

Пришла в трапезную набеленная, нарумяненная. Поработав некоторое время, повезла Евдокию Прокопьевну в свой деревенский дом.

Пообедали. После обеда поспали.

В церковь сходили на вечерню.

А когда шли со службы, Федосья сказала вдруг:

— Нынче тридцатое — Андрей Первозванный. Крестьяне в этот день воду слушают. Пошли и мы послушаем.

Спустились к речке. Речка была здесь юркая, где переступить можно, а где — лошадь канет, и не найдешь.