Сени были крепкие, теплые, но углы белы и колючи: проморозил мороз.

В клубах пара ввалились гурьбой в дом.

С одежды стекали ручейки белого холода. Тотчас оттаявшие ресницы забили влагой глаза. Тепло, как в раю. А ноги постукивают, будто копыта отросли.

— Мороз нынче и для нас — мороз, — сказал архиепископ и, подняв руки, как бы подгреб к гостям своих слуг: — Помогите раздеться. Валенки, валенки скорей скидывайте! Ноги, чай, окостенели.

У Прокопки ноги с пару зашлись, заплакал, но слуги у архиепископа были ласковые, быстрые. Принесли холодной воды — подержать в ней ноги, потом водкой растерли.

Наконец гости, кроме заснувшего младенца Корнилия, были введены в трапезную. Келейник Симеона прочитал молитву, сам Симеон благословил пищу, и потом все сели за стол. По правую руку — Аввакум, келейник, Иван и Прокопка, по левую — Марковна, Марина, Агриппина. Щи были постные, но горячие, хорошо посоленные, с чесноком.

— Что в Москве-то?.. Что за страсти такие? — спросил Симеон, аккуратно откусывая от тонкого ломтя хлеба.

«Словно боится, что крошка в бороду попадет», — подумал Аввакум, и тревога завозилась где-то в мозжечке, виновато окинул взглядом своих нахлебавшихся горячих щей детишек, осовевших от сытости, тепла, покоя.

«Этак вот и покупает нас враг Божий» — мысль скользнула лениво, потому что и сам оттаял от холода и не хотел снова в холод.

— Я слышал, добрые люди страдают, — помог Аввакуму архиепископ.

— Господи! — Горечь хлынула из груди сама собой, неподвластная разуму. Аввакум закрыл глаза, и слезы покатились из-под ресниц. — За что гонения-то? За какую такую лютую вину? За какое дерзостное непослушание? Всей нашей поперечности — молимся, как наши отцы и матери молились, как молились деды и прадеды… Явился лютый человек и велел молиться, как ему втемяшилось. С одним повелителем совладали бы, но потатчик у него очень уж силен. Обволок, как дьявол, потатчика… Мы, малые людишки, заартачились и мыкаем теперь свою нищету по медвежьим углам. Не заартачиться — тоже страшно. С детства научены Богу молиться, а ныне велят — человеку. Молился бы, на иных глядя, но Бога боюсь. На небе у Бога иная мерка. Та мерка медом не мазана.

Сильным быстрым движением отер глаза, посмотрел на Симеона бесстрашно.

Старик опустил голову.

— У нас молятся по-старому. Мы — планида далекая.

Подали пшенную кашу, доброго шипучего кваса. Поели, помолились.

— Пойди, протопоп, к Ивану Струне, у него все уже про тебя заготовлено, — сказал архиепископ. — Через сени — архиепископия. Струна — дьяк мой, а коли его нет, Григория Черткова спроси, приказного. Не печалуйся, Тобольск — не край земли, а только середина ее. От Тобольска что на север, что на восток — многие тыщи верст. И всюду люди живут.

Аввакум поклонился архиепископу.

— Спасибо, владыко! Не погнушался гонимыми.

На житье протопопа определили в Знаменский монастырь, где при Пятницкой церкви были дом и двор. Служить протопопа определили в церковь Вознесения.

13

Анастасия Марковна с младенцем на руках стояла посреди избы, такой огромной, что все углы ее были темные. Закутаны во что Бог послал, толстенькие, как медвежата, детишки жались к матери. После сытного архиерейского обеда, после тепла архиерейского дома хотелось спать, а в доме, куда их привезли, только голые стены, да ледяная печь, да белый пар от дыхания.

Стояли, держа в руках свои узлы. У каждого был узел. У Марины — с обувью, с зипунами летними. У Ивана — тяжелый, с посудой, у Агриппины — пышный да легкий, с рубахами. У Прокопки — с едой.