Никогда не забуду той минуты. Я сидел неподвижно, затаив дыхание. Отчетливо и близко был слышен звон цикады, словно она каким-то образом оказалась в доме. Мне почему-то захотелось найти ее и отпустить в ночную темноту. Но я не мог пошевелиться, будто слова этого человека пронзили мое сердце и приковали меня к креслу.

“Не понимаю”, — проговорил я, не в силах скрыть волнения. “Я и не ожидал, что вы поймете”, — заметил он, заканчивая складывать кости. После этого он спрятал их во внутренний карман своего халата и поднялся. На мгновение мне показалось, будто я уже где-то видел этого человека. Но теперь я думаю, что это была лишь прихотливая игра светотени.

— И что же было потом? — не выдержала Юкио.

— Потом? — Старик выглядел растерянным. — Ничего. Абсолютно ничего. “Доброй вам ночи, — произнес он церемонно. — Желаю приятных сновидений”. Правда я не понимаю, как он мог этого желать после того, что сам сказал.

Когда тот человек ушел, в салоне стало очень тихо. Я откинулся в кресле, и мне чудилось, что я слышу, как растет трава за окнами, там, где спят древесные лягушки. Возле сетки гудело облако комаров.

Должно быть, через некоторое время я поднялся к себе наверх, хотя и не помню, как я это сделал. В ту ночь я так и не смог сосредоточиться на великом творении Мелвилла.

Слова незнакомца звучали у меня в ушах, словно он искусно выгравировал их скальпелем в моем мозгу.

— Но откуда он мог знать? — спросил Николас. — В то время об этом не догадывались даже сами американцы. Старик кивнул.

— Да. Я часто задаю себе этот вопрос. С того самого дня в августе, когда я стоял на склоне далекой горы и чувствовал, как сотрясается земля, пылает небо и приближается знойный ветер. Откуда он мог знать?

— И какой же ответ? Старик слабо улыбнулся.

— Ответа нет, мой друг.

Поезд спустился под уклон и стал замедлять ход. Старик поднялся и поклонился попутчикам, сцепив руки на плоском животе.

— Моя станция, — прошептал он. — Пора выходить.

— Эй! — спохватился Николас. — Подождите! В своем нетерпении он позабыл о вежливости. В его голосе не было того уважения, которое молодой человек должен выказывать старшим. Но это не имело значения, потому что старик уже исчез в конце вагона, и поезд с шипением и свистом остановился. Николас плюхнулся на сидение рядом с Юкио.

— Слишком поздно, — вздохнул он. — Слишком поздно. Поезд набирал скорость на последнем участке пути к Симоносэки. В вагоне было тихо. Даже Юкио молчала, разглядывая свои руки.

Ночь была объята пламенем. Они проезжали недалеко от одного из южных городов, превращенных в сплошной огромный нефтеочистительный завод. Исполинские языки пламени лизали ночное небо: это походило на солнечную корону в каком-то дьявольском танце. Казалось, в таком месте не могут жить и работать люди; какой-то кошмарный пейзаж, без конца и края. Они ехали, а красные и оранжевые огни все так же взмывали над темными силуэтами зданий.

— Что ты думаешь о рассказе этого старика? — спросила Юкио.

Николас отвернулся от окна.