Ферма была расположена в узкой долине, на опушке густого леса, а с другой стороны находился глубокий овраг, усеянный камнями, там всегда было темно и сыро. Впрочем, это мало беспокоило обитателей фермы: когда живется хорошо, люди не замечают ничего плохого. Но когда вдова Легоф взяла бразды правления в свои руки, все изменилось.

Тяжело заболевшую Софи поместили в сент-этьенскую больницу. «Не могу же я возиться сразу с двумя больными!» — ворчала бретонка. Луизетту заставили пасти коров, и теперь она виделась с подружкой лишь мельком — утром и вечером. Сначала девочка грустила, но скоро снова начала резвиться. На нее нападал беспричинный смех, она носилась как сумасшедшая по лугам, где трава доходила ей до колен. Иногда ее украдкой навещала Тереза; Луизетта учила подругу песенкам, какие знала сама: ведь она чуть не с колыбели привыкла петь. Бедной девочке не терпелось насладиться жизнью; так порою не терпится надкусить еще зеленое яблоко. Луизетта не забыла отца и сестер, но ей хотелось веселья, смеха, хотелось играть, бегать по лугам, по лесной опушке, под густой сенью буков.

Ее очень полюбил старый погонщик волов, дядюшка Легаэль, уроженец Бретани, как и вдова Легоф. По воскресеньям он учил Луизетту галльским песням, дошедшим от седой древности, и девочка не раз певала ему своим звонким голоском песню узников:

Тереза — краснощекая, белокурая, синеглазая толстушка — восхищалась Луизеттой. Она без малейшей зависти признавала превосходство подруги; но не такова была вдова Легоф, которую обуяла слепая, безрассудная материнская ревность. Тереза не отличалась большими способностями, и ей приходилось много раз повторять какой-нибудь куплет, чтобы запомнить его; так было во всем. Вдове казалось, что маленькая сиротка позволяет себе командовать ее дочерью.

Однажды вечером, когда девочки вместе играли на кухне, ревность с такой силой вспыхнула в сердце бретонки, что она грубо схватила Луизетту за руку и выпроводила ее вон. Девочка уселась на пороге, обняв руками колени. Так она провела часа два, зябко ежась и покашливая: по вечерам в деревне сыро. Наконец сердитая вдова позвала ее ужинать. На этот раз сиротку посадили с работниками, хотя обычно она ела за одним столом с Терезой. Бедная Луизетта, притулившись с краешка, спрашивала себя, что же она сделала дурного и почему ее лишили общества подруги? Она не дотронулась до еды; ее порция осталась на тарелке.

— Маленькая кривляка! — буркнула вдова, проходя мимо.

Луизетта не ответила, а работники были заняты едой. Они шумно хлебали суп, резали хлеб складными ножами, висевшими у каждого на шнурке, продетом в петличку жилета, и передали по кругу кувшин с вином, кислым, словно уксус. Как не проголодаться после целого дня работы в поле?

Когда кончили ужинать, дядюшка Легаэль спросил, положив широкую ладонь на плечо Луизетты:

— Почему тебя посадили с нами?

— Право, не знаю…

— А почему ты не ешь?

— Неохота…

Он приподнял ее личико за подбородок: глаза девочки были полны слез. Растрогавшись, старик попытался ее утешить, но он далеко не отличался красноречием. «Ничего, к завтрему все пройдет!» — подумал он.

Луизетта осталась сидеть на скамье, не решаясь шевельнуться и боясь, что раз ее прогнали из-за стола, то могут прогнать и с матраца, на котором она спала возле кроватки Терезы. Бедняжка не ошиблась…

Собака, взятая в дом после гибели Тото и помогавшая Луизетте пасти стадо, подошла и лизнула ей руку. Тронутая этим знаком привязанности, девочка обняла пса, но он почему-то вырвался и убежал с жалобным воем. «Все на меня сердятся, даже животные! — подумала Луизетта. — Наверное, потому, что я все время пою и смеюсь, в то время как отец, Огюст и сестры — так далеко. Но, право же, я не виновата, что мне хочется смеяться и петь! Это не мешает мне помнить о них».