Коллинз знал цену молчанию. Он выдал ей билеты, не сказав больше ни слова.

Невозможно, чтобы он заподозрил о ее деятельности в «Группе 9». И все же от одной мысли об этом в ней зародилось сомнение. Нужно узнать наверняка.

– И какой должна быть вторая ложь в моем случае, на ваш взгляд?

– Зависит от того, что вы хотите скрыть.

– Почему вы мне так помогаете, Коллинз?

– Я удивлен, что журналистка вашего уровня не задает мне правильные вопросы.

Коллинз подошел к сервировочному столику между двумя дверями и откупорил бутылку виски – ирландского, которым он иногда злоупотреблял. Наполнил бокал, вдохнул аромат и счел, что лед добавлять не стоит.

– Почему я согласился вас защищать? – продолжал он, развалившись в кресле у окна. – Прежде всего потому, что у нас есть один общий друг, хоть я пока и не вполне понимаю, какие отношения вас связывают.

– Не знаю, о ком вы.

– О вашем шефе, моя дорогая. Эфрон мой давний друг. Он ничего вам не рассказывал о своем прошлом? Ну не важно, в общем, как только у вас начались проблемы, он позвонил мне и попросил прийти к вам на помощь. Я задолжал ему услугу, почему – не стану вам объяснять. Он обязался выплатить мне часть вознаграждения – из своих личных средств, судя по всему, раз вы не в курсе. Но это не единственная причина, по которой я согласился вас защищать. За свою карьеру мне довелось поработать над разными делами, и я не всегда выступал на стороне справедливости. А теперь, в моем-то возрасте, имеет смысл очистить совесть. Это начинаешь понимать, когда по ночам не можешь заснуть из-за вопросов нравственности. Я старый консерватор, вы же – молодая либералка. Раньше мы были почти полными противоположностями, но только не теперь. Я искренне верю в достоинства демократии. Такие как Кэш – наемники, гнусные типы – думают только о наживе, не боясь заключать сделку с дьяволом и его приспешниками. Корыстолюбие – порок, который можно простить, но предательство своей страны ради денег – недопустимый поступок. XX век – век постепенной победы демократии над фашистскими, коммунистическими и националистическими идеологиями, а в веке XXI история пошла вспять. Защищая вас в суде, я защищаю будущее Англии, – объяснил Коллинз весьма патетично.

Дженис тоже встала, чтобы плеснуть себе виски.

– Эта поучительная песня – ваша первая ложь или вторая? – поинтересовалась она, одним глотком осушив бокал и поставив локти на столик.

– Мне нравится ваша проницательность, – улыбнулся Коллинз. – Так, значит, встреча с этим диссидентом – сделка. Я сомневался в этом. Даже самые честные люди в наши дни ничего бесплатно не делают. А вы, вы собираетесь ввязаться в дела, которые вас не касаются, чтобы спасти свою шкуру… Что ж, если вам так угодно; не мне вас судить, я здесь, чтобы защищать. Так вот, Эфрон велел мне вас оберегать, и я ему пообещал, это дело чести. Вот почему я лично организовал вашу встречу с Романом – чтобы убедиться, что вы вернетесь живой и невредимой. А теперь я хочу знать, почему вы с таким упорством рветесь в Вильнюс.

Дженис бережно вытащила пробку из графина и глянула на Коллинза, надеясь его соблазнить; старый адвокат накрыл свой бокал ладонью – для пьянства время слишком раннее, он предпочел бы продолжить дома. Она подлила себе виски и вернулась на место.

– Чтобы сделать то, что я обещала, пусть даже компенсации за это я уже не получу.

– Следует ли мне заключить, что после вы не собираетесь возвращаться в Лондон, как мы договаривались?

– Вы можете заключить, что вам угодно.

Коллинз еще раз посмотрел на виски и поддался его янтарному очарованию. Дженис сделала вывод, что ее планов он не знает, и почувствовала себя спокойнее.

– Минск – опасный город, – вздохнул Коллинз, возвращаясь к столу.