Три дня прошли спокойно. Порча, наведенная на князя Вершину, ничем не проявлялась, но однажды утром Лютаву разбудили в глухой темноте.

– Княжна, проснись! – Над ней склонилась с горящей лучиной в руке Новожилка. – Вставай, князюшка тебя зовет!

Лютава села.

– Поднимайся, княжна, слышишь? – торопила челядинка. – Князь хочет тебя видеть.

– Князь? – Спросонья Лютава не понимала, чего от нее хотят. – Что случилось?

– А я почем знаю? Мне говорят, ступай разбуди, я и иду. Ну, вставай, княжна, ждет ведь батюшка!

Лютава поднялась и стала при зыбком свете крошечного огонька почти на ощупь разбирать свою одежду. Любовидовна тоже проснулась и с беспокойством подняла разлохмаченную со сна голову. Новожилка вставила лучину в светец и принялась помогать княжне: подала чулки, меховые сапоги, которые Лютава носила зимой, расправила шерстяную верхницу. Лютава подпоясалась, пригладила косу, обвязала голову тесьмой, чтобы пряди не лезли в глаза, и вслед за челядинкой прошла через бревенчатый переход к братчину.

Здесь ее ждал не кто иной, как сам князь Вершина.

– Здравствуй, батюшка! – Лютава поклонилась. – Не случилось ли чего, сохрани чуры?

– Нет, – хмуро ответил князь Вершина. – Ты сейчас поедешь с Толигневом. Такова моя отцовская воля. Посмеешь противиться – прокляну и на глаза вовек не допущу, ступай куда хочешь, хоть к матери твоей, хоть к лешему. Ехать прямо сейчас. Пусть девки соберут, что тебе в дороге надо, а остальное после пришлем.

Лютава молчала, пытаясь сообразить, что все это значит.

– А будешь покорна, как дочери положено, – благословлю и в будущем милостью моей не оставлю, – пообещал князь. – Ну, что встала? Собирайся, да быстро. Да будет с тобой Велес и Макошь!

Так ничего и не услышав в ответ, князь Вершина повернулся и ушел к себе. Обернувшись в поисках кого-нибудь, кто ей что-нибудь объяснит, Лютава увидела Толигу, который делал какие-то знаки Новожилке.

– Княжна, ты что с собой возьмешь? – шепнула растерянная челядинка. – Все, что есть, и складывать?

Не дождавшись ответа, она ускользнула в истобку Любовидовны, где оставались все вещи Лютавы, которые та привезла с собой из Чурославля. Княжна перевела взгляд на Толигу.

– Ты, дочка, отцу благодарна быть должна, – сказал тот, но почему-то в глаза ей решался глянуть только мельком. – Он вас любит, все вам прощает. Брата женит на хорошей невесте, о тебе позаботился, а мог бы и проклясть! Это ведь дело какое – родича своего погубить! И за меньшее люди из рода изгонялись! А вам вон какая честь! Вы уж теперь-то хоть за ум возьмитесь. Будете отцовой воле покорны, как родовой закон велит, – и он вас дружбой не оставит, все и пойдет ладно. Тогда уж кто старое помянет, тому глаз… А станете опять куролесить – ведь проклянет, я знаю, уж очень у него гневом сердце переполнено. Куда денетесь тогда? Родительское проклятье хуже топора губит. Ты сама умница, понимать должна.

Тем временем из перехода показалась Новожилка, сжимая в руках плетеный короб. Здесь были все вещи Лютавы, включая самые новые, шелковые наряды.

– Вроде все собрала, что нашла, княжна, – бормотала женщина. – Только шубу еще твою и платок, надевай.

– Пора, это верно. – Толига сам взял у Новожилки короб и передал его сыну, который ждал у дверей. – Надевай шубу, дочка, да пойдем.

Челядинка подала шубу и платок, и боярин даже сам помог Лютаве одеться.