Ратиславичи закивали. Женихов в роду и правда хватало – именно этой осенью могли уже жениться и Славята, сын Томислава, и Огневец, сын Молигневы. Следом подрастали и младшие сыновья Томислава – Растимка и Ратибой, за ними Радигость – сын Борослава. Так что если у Бранемера дешнянского имеются дочери, девушки-невесты или девочки-подростки, женихи есть, и даже можно выбирать. Да и сам Бороня, приемный сын Вершины, – восемнадцать лет парню, из бойников вышел год назад, самое время жениться! Женщины в беседе охрипли от споров, кого лучше за него взять. Любовидовна, его мать, хотела бы видеть в своей семье Далянку, но на это князь Вершина согласия не давал. Мешковичи и так свои, насквозь родные, что с ними еще раз родниться? Брак княжеского сына – большое дело, особенно в нынешней непростой обстановке, и князь не хотел продешевить, решая его судьбу.

Правда, сам князь Вершина во время своей речи бросил взгляд не на кого-нибудь, а на Лютомера. Но тот и бровью не повел, словно разговор о невестах его-то и не касался никаким боком.

Замила еще совсем недавно очень заинтересовалась бы подобным разговором – ведь последние десять лет своей жизни она только и думала, где бы найти для Хвалиса невесту, достаточно знатную, чтобы укрепить его положение, но достаточно покладистую, чтобы выйти за сына чужеземной рабыни. Теперь же Хвалис был неизвестно где, и разговор о невестах только поверг его мать в еще более глубокую скорбь. Из-за неопределенности времени, которое предстоит провести в разлуке, эта разлука казалось ей вечной. Никто не знал, через какое время Хвалиславу можно будет снова появиться в родных местах без опасения навлечь на себя гнев угрян. Хоть Замила и уверяла мужа, что Молинка искупила вину Хвалиса, настаивать на немедленном возвращении сына даже она не смела.

– Все погибло, погибло! – твердила Замила Арсаману, который целый день развлекал ее своим обществом и любезной беседой помогал справляться с тяжелыми мыслями. Находя в нем внимательного, сочувствующего слушателя, да еще и близкого по вере человека, хвалиска и впрямь привязалась к хазарину, как к родному брату, и поверяла ему все свои страхи и желания. – Теперь мой сын на краю земли, и я, может быть, не увижу его целый год, три года!

– Зачем так мрачно смотреть в будущее, милая сестра! – утешал ее хазарин. – Ведь осенью, если я правильно понял обычаи вашей земли, твой муж поедет собирать дань? Так что мешает тебе отправиться с ним и навестить вашего сына? Не пройдет и трех месяцев, как ты его увидишь! Разве поскучать в разлуке каких-то три месяца – такая большая плата за спасение жизни? Аллах милостив к тебе, сестра, лучше поблагодари его, чем проливать ненужные слезы!

– Да, да! Аллах милостив ко мне! – богобоязненно соглашалась княгиня, которая в обществе хазар вспомнила многое из той веры, в которой росла, что было ею позабыто за двадцать лет жизни среди угрян. – Но что… – Всхлипнув, она снова принималась плакать. – Что ждет теперь моего сына? Он был любимым сыном и ближайшим наследником отца, он стал бы будущим угренским князем, а теперь? Теперь он не может даже показаться в своих собственных владениях!

– Но пройдет какое-то время, и все забудется. Людям свойственно забывать, и иногда в этом наше благо, сестра.