А сейчас, казалось, он был очарован Лили, молодой женщиной, которая была, как он правильно подметил, очень красива. Элизабет же было тридцать шесть. Уже. Она грустно улыбнулась.

— Может быть, мы тоже вернемся в дом? — предложила она. — Становится прохладно.

Герцог подал ей руку.

Лили пыталась восстановить в памяти мечту, которой жила больше года. Сейчас она казалась ей глупой. Лили рисовала в воображении, как приезжает в большой коттедж, расположенный в глубине красивого сада — отец всегда говорил ей, что английские сады самые прекрасные в мире, — и видит восторг на лице Невиля, когда он, открыв дверь, встречает ее на пороге. Он заключает ее в объятия так крепко, что она почти лишается чувств; она рассказывает ему о своих злоключениях, и он прощает ей тот период ее жизни, который нуждается в прощении; и они живут долго — и счастливо. У нее появляется дом, где она может постоянно жить и который считает своим. В ее мечте никогда не было других людей — только она и Невиль.

Лили вздохнула, открыла одно из больших окон своей спальни и ощутила прохладный вечерний воздух. Неужели она действительно верила в эту мечту? Возможно, нет. Ведь она не была такой наивной мечтательницей, чтобы полагать, что жизнь настолько проста. Она была хорошо осведомлена о непреодолимом социальном разрыве, существовавшем в армии между офицерами и их женщинами. А ее брак с Невилем был таким неожиданным и таким коротким. Но мечта помогла ей пройти через все трудности жизни. Она считала, что лучше жить неосуществимой мечтой, чем холодной правдой реальной жизни.

Она была графиней Килбурн, хозяйкой всего имения, если, конечно, Невиль не решит развестись с ней, а она считала, что он этого не сделает. Но вся ситуация была абсурдной, просто невыносимой. Чаепитие было кошмаром. Обед и того хуже. Она не знала, как накладывать в тарелку кушанья, подносимые слугой, какие ножи, вилки и ложки использовать для той или иной еды. Если бы Невиль, дотронувшись до ее руки, не прошептал, что она должна копировать все, что он делает, и если бы Элизабет не подмигнула ей через стол, тем самым дав понять, чтобы она следила за ней, Лили окончательно опозорилась бы.

А после обеда все собрались в гостиной для беседы. Как было бы чудесно слушать их разговоры, оставаясь невидимой! Однако кто-нибудь из гостей все время пытался вовлечь ее в разговор. И каждый раз, открывая рот, она демонстрировала чудовищное невежество.

На ней было все то же зеленое муслиновое платье, хотя Долли и сделала ей новую прическу. Все остальные переоделись к обеду, и Лили почувствовала себя невзрачной и немодной, хотя раньше ей было совершенно безразлично, во что она одета. Она одевалась в зависимости от погоды. Здесь же одежда была неким символом особого положения.

«И это станет теперь моей жизнью», — думала Лили, расхаживая от окна к кровати. Она подняла подол ночной рубашки и осмотрела его. Долли провела весь вечер, укорачивая рубашку, для чего нужно было отпороть оборки, подрезать подол и снова пришить оборки. Какая все-таки Долли добрая, ведь эту работу Лили могла бы сделать и сама. Но когда она сказала об этом Долли, та снова назвала ее смешной, и они долго и беспричинно смеялись. Долли объяснила, что, не найдя в ее сумке ночной рубашки, она решила укоротить эту, ведь не может же она позволить, чтобы ее светлость запуталась в подоле и, упав, сломала себе шею.

Кто-то постучал в дверь. Неужели это опять Долли? Эта девочка совсем не имеет времени для себя.

— Войдите! — крикнула Лили.

Но это была не Долли. То был Невиль в великолепном длинном парчовом голубом халате. А ведь он, оказывается, заглядывал в ее комнату днем, когда она спала. Вспомнив их ночь любви, Лили закусила губу. Мысль о том, что эта спальня предназначалась для брачной ночи с другой, отозвалась в ее сердце болью.