— Давай осмотрим коттедж, — предложил он. Внезапно он с удивлением подумал, что никогда не приходил сюда с Лорен, по крайней мере со времен их детства.

В коттедже было всего две комнаты, обе уютно обставленные; в каждой камин с горкой поленьев перед ним, приготовленных на случай холодов. Время от времени он ночевал здесь, как, например, в прошлом году, когда ему вспомнилась жизнь в Девяносто пятом полку и навалилась острая беспричинная тоска.

Нет, эту тоску нельзя было назвать беспричинной. Он тосковал здесь по Лили, любовь к которой зарождалась в те годы, когда он знал ее, а затем эта любовь переросла в жгучую страсть, достигшую апогея в ночь накануне ее смерти.

В Ньюбери Невиль старался не вспоминать Лили. Здесь он думал только о своей новой жизни, о своих обязанностях, для которых его воспитали и дали образование, о своей жизни с Лорен. Только в коттедже он отдавался воспоминаниям и острой тоске по Лили.

Он и теперь еще никак не мог осознать, что она не умерла, что она сейчас здесь и с ним.

Лили заглянула в спальню, но вторая комната больше заинтересовала ее. Здесь были кресла, стол, книги, бумаги, гусиные перья и чернила — и вид, открывающийся на озеро и водопад. Невиль любил сидеть здесь, читая и делая записи. Он также любил сидеть и просто смотреть в окно. Возможно, именно это она называла жизнью.

— Ты здесь читаешь. — Лили взяла в руки одну из книг, перед этим сняв шляпку и положив на одно из кресел. — Ты узнаешь из книг о других мирах и суждениях разных людей. И ты всегда можешь вернуться сюда и перечитывать их снова и снова.

— Да, — ответил он.

— А иногда ты записываешь собственные мысли, — продолжала она, — пробежав пальцем по гусиным перьям. — И ты можешь снова вернуться сюда, чтобы перечитать, о чем ты думал и что чувствовал.

Он принимал все это как должное. Ему никогда не приходилось задумываться, какие привилегии дает образование.

— Возможно, ты тоже сможешь всему научиться, — сказал он.

— Возможно, — согласилась она. — Хотя мне уже поздно начинать учиться. Боюсь, я не буду способной ученицей. Папа всегда говорил, что самым трудным в его жизни было научиться читать. Чтение давалось ему с трудом.

Поставив книгу на место, Лили подошла к окну и стала смотреть на чудесный вид, открывшийся ее взору.

Невиль не намеревался задавать ей вопросы, ответы на которые боялся услышать. Он не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы узнать правду. Но похоже, время и место были подходящими, чтобы вопрос сам сорвался с его языка:

— Лили, что пришлось тебе выстрадать?

Он встал рядом с ней, глядя на ее профиль. Костяшками пальцев он провел по ее щеке. Лили казалась такой слабой, но он знал, что по твердости духа она может соперничать с закаленными в боях ветеранами. Но можно ли сейчас касаться этой темы?

— Ты в состоянии говорить об этом? — спросил он.

Лили повернула голову, и взгляд ее огромных голубых глаз встретился с его взглядом. В них было удивление и спокойствие. Возможно, она и страдала, но на лице это не отражалось.

— Была война, — сказала она. — Я видела страдания большие, чем мои собственные. Я видела увечья, пытки и смерть. Я не стала калекой, и я не умерла.

— Тебя... пытали?

— Только несколько раз били, — ответила она. — Когда я... когда я отказывалась доставить удовольствие. И били только руками. Меня никогда не пытали.

Невилю внезапно захотелось, чтобы некий испанский партизан материализовался перед ним. Он бы своими собственными руками сломал каждую косточку в его теле, выдернул бы его руки и ноги.