— Моя дорогая Лили. — Голос вдовствующей графини звучал искренне. — Никто не ожидает, чтобы вы переделали себя, как вы выражаетесь.

— Но мне хочется общаться с жителями рыбацкой деревни. Там я чувствую себя уютно. Неужели мне надо учиться кивать им свысока, вместо того чтобы разговаривать с ними, проявлять о них заботу и держать на руках их малюток?

— Лили, — только и сказала свекровь, не придумав ничего другого.

— Я постараюсь, — снова повторила Лили после минутного молчания. — Я и не уверена, что из меня выйдет то, чего вы от меня ждете. Но я не хочу и остаться такой, какая я есть. И я не вижу, каким образом я могу быть и той и другой одновременно. Но обещаю, что я попытаюсь.

— Это все, что от вас требуется, — сказала вдовствующая графиня, похлопав ее по руке.

Но Лили, взбегая по лестнице после возвращения домой, чувствовала себя глупой, безнадежной неудачницей, которой вечно суждено выставлять Невиля на осмеяние.

И все-таки сегодня у нее был счастливый день — счастливый на удивление. С воспоминаниями о прошедшей ночи и сегодняшнем утре, которое еще помнили ее ум и тело, и с надеждой, что, возможно, сегодня ночью Невиль придет к ней опять, Лили прожила, день так, как ей хотелось — и как он велел ей жить, — и чувствовала себя очень счастливой. Но это лишь потому, что она отвернулась от действительности. А действительностью было то, что Лили не работала служанкой в доме — она была графиней. Не принадлежала она и к рыбацкому племени — они были арендаторами ее мужа. Ей не хотелось проводить время с теми людьми, с которыми ей надлежало быть, чтобы стать настоящей графиней. Она не сделала ни единой попытки научиться стать графиней, как ее называли.

Лили была неисправима. Вместо того чтобы позвонить Долли и та помогла бы ей переодеться в новое платье, а затем спуститься к чаю и начать исправляться, Лили, как только вошла к себе в комнату, чуть ли не сорвала с себя муслиновое платье с узором из веточек, быстро надела старое хлопковое, схватила старую шаль и сбежала по черной лестнице к задней двери. Миновав лужайку, она стала спускаться по скользкому склону холма, хватаясь за листья папоротника, чтобы не упасть. Лили даже не взглянула на долину — в ее теперешнем состоянии ей не хотелось портить воспоминания, — а спустилась на пляж и побежала по нему, устремив взгляд в небо и раскинув в стороны руки, чтобы ощутить сопротивление ветра.

Спустя несколько минут она успокоилась. «Я сумею приспособиться», — говорила себе Лили. Это потребует некоторых усилий, но она сможет, если попытается. Ведь почти всю свою жизнь она провела, приспосабливаясь к быстро меняющимся обстоятельствам. Она заставила себя вспомнить один из самых тяжелых периодов в ее жизни, когда ей было необходимо приспособиться к сложившейся обстановке. Она научилась послушанию и покорности, она даже выучила испанский язык — и все для того, чтобы выжить. Если она смогла сделать такое, то определенно научится вести себя как леди и графиня.

Начинался отлив. Скалы, которые отделяли пляж от бухточки Лоур-Ньюбери, были наполовину обнажены. Лили начала карабкаться по ним. Она вовсе не намеревалась снова проделать весь путь до деревни, просто ей хотелось выплеснуть побольше энергии. К тому же она могла почувствовать там полное слияние с дикой природой: с морем и отвесным утесом. Взобравшись на удобную площадку, Лили замерла, глядя на море.

Внезапно она услышала странный звук, не похожий на плеск волн, завывание ветра или крики чаек. Звук был какой-то неопределенный, и тем не менее он заставил Лили застыть на месте; по спине пробежал неприятный холодок.

Она огляделась по сторонам, но никого не увидела.