Кто-то постучал в дверь – без сомнения, в ответ на ее вызов. Котенок соскочил с кровати. С легкостью несомого ветром листочка Гораций на негнущихся ногах запрыгал за воображаемой мышкой, а потом исчез под комодом. Энн присела на корточки, чтобы достать своего нового любимца.

Стук повторился.

– Войдите! – крикнула она через плечо.

Гораций забрался в темный угол, вынудив Энн нагнуть голову почти до пола, чтобы увидеть его. Желтые глаза глянули на нее, а потом котенок бросился на ее постукивающие пальцы. Тяжелые шаги протопали по комнате. Энн приподняла голову и увидела крепкие ноги лакея.

– Я ждала Роберте, – сказала Энн. – Мне нужна еда для кошки и ящик с песком.

Путаясь в юбках, она попыталась встать. Лакей отступил. Она заметила тюрбан и сальную косицу, и два босоногих матроса бросились на нее. Наступая на юбки, она отступила к комоду. Блеснула проволока. Энн все еще стояла на коленях, и Гораций прыгнул ей на подол, когда удавка обвила ее шею.

Она застыла на месте, глядя на белое лицо лакея. Это был Грейем.

– Если вы тихонько пойдете с нами, мисс, – сказал он, – вам не причинят вреда.

Проволока стягивалась, причиняя боль. Энн не могла говорить или хотя бы кивнуть, так что выразила согласие движением руки. Сжатие чуть-чуть ослабло. Хотя ноги ее подкашивались, ей удалось встать. Она почувствовала, что Гораций когтит путь вверх к разрезу в ее юбке, и опустила его в карман, где он свернулся тихим шариком страха.

Энн не могла этого видеть, но она это знала, потому что ее сердце проделало то же самое.

Одна часть ее разума приняла это с невозмутимым спокойствием. Другая часть наполнилась возмущенной яростью. Куда более глубокий, чем мысль, первобытный ужас парализовал сердце. Не потому, что она думала, что матросы действительно хотят причинить ей вред. С какой бы это стати? Она не имеет отношения к их драме и никогда не имела.

Но враг Джека находится сейчас в башке Досент. Это его люди. Торнтон, должно быть, решил, что можно использовать ее против Джека. Он, конечно, не знает, что Джек совершенно безразличен к судьбе мисс Энн Марш из Хоторн-Аксбери и всегда был безразличен.

Джек откинулся и оглядел своего посетителя. Глаза Торнтона метались по кабинету, охватив книги, бумаги и маленького Будду на письменном столе. Его руки стискивали верх кожаного мешка. Он сидел рядом с камином и явно потел.

– У вас записные книжки, – сказал Джек. – У меня окаменелость. Видите, как все просто? Нам ни к чему терпеть общество друг друга.

– Надеюсь никогда больше вас не видеть. – Торнтон поставил кожаный мешок на стол, открыл его и высыпал оттуда горку маленьких записных книжек и свитков желтой бумаги.

Джек пролистал их, и сердце у него тяжело забилось – то были важные записи, ради которых они с Тоби стольким пожертвовали. Он не утруждал себя контролем над своим пульсом. Волнение громом отдавалось в жилах.

– Это все, что у меня есть, – сказал Торнтон. Бисеринки пота блестели на его лбу.

Джек наугад осмотрел кое-какие бумаги: быстрая запись, набор цифр, неразборчивая скоропись, которую он изобрел, чтобы делать быстрые заметки в темноте – или, если его увидят пишущим, это грозило его жизни. Еще более важными были начертанные Тоби рисунки, похожие на пути паука по шелку. Несколько таких большего размера рисунков, сложенных и развернутых, также приехали с другого конца света.

Не все, но достаточно. Достаточно, чтобы оправдать все эти безумные поиски, хотя большая часть записей показалась бы бессмысленной всем, кроме него. Облегчение потоком мчалось под его кожей. Он поднял глаза.

– Весьма удивлен, что вы не уничтожили всего этого до сих пор, – сказал Джек.