Для отца резная деревянная табличка, выкопанная в Такла-Макан, несущая письмена на каком-то неизвестном древнем языке. Для Райдера – превосходно выточенный конь из нефрита. Для матери – улыбающийся Будда из слоновой кости. Джек уставился на это маленькое изображение – суровость и покой лица. Решила бы Энн, что это языческое чудовище? Какое ему дело? Он отложил Будду в сторону, чтобы подумать еще. Для своей матери он уже привез самого себя.

С несколькими свертками в руках Джек снова прошел по замку. Какая-то служанка замерла по стойке смирно, держа сбоку щетку или швабру и уставившись в пространство, пока он шел мимо. Хорошей прислуге полагается быть невидимой, когда мимо проходит член семьи. В Хоторн-Аксбери порядки не такие, наверное. В маленьких домах прислуга обычно становится в каком-то смысле членом семьи.

Джек остановился под последней аркой у входа в синий салон. Изображение святого Георгия в полных доспехах заполняло стену в прихожей. Белый конь стал на дыбы над роскошным зеленым драконом с выкатившимися красными глазами.

Подрастая, Джек принимал это на веру: во всем замке пахнет силой, и всегда пахло. Почти каждая комната имеет какой-либо мотив, чтобы напомнить смотрящему о владельцах. Как будто все, на что ты смотришь, украшено твоим именем. Даже если ты смотришь в сторону, эта родословная кричит тебе в уши всю жизнь.

Когда это нужды всех Энн Марш всего света были чем-то большим, чем помеха для таких, как герцоги Блэкдауны?

Джек прошел оставшиеся несколько ярдов. Он кивнул лакею, который стоял, вытянувшись, перед дверями, окрашенными белой краской. Слуга постучал, и дверь распахнулась. На мгновение взгляд Райдера встретился со взглядом Джека – с некоторой настороженной неуверенностью, – а потом он улыбнулся и отошел в сторону. Милый букет шелковых платьев, пахнущих, как цветник, хоти и вопящий, как баньши, – сестры Джека бросились поздороваться с ним.

Роберте принесла горячие рулеты с маслом и сыром, свежие фрукты и разные сладкие и вкусные печенья. Как и комната – как и весь замок, – то было проявлением хорошего вкуса с полным пренебрежением к затратам. Оно говорило ясно – с намерением или без оного – о невообразимых привилегиях.

– Будут ли еще приказания, мисс?

– Нет, благодарю вас. Только, может быть… могу я получить писчую бумагу и перья?

– Вон там есть письменный столик. – Служанка кивнула на маленький секретер у стены. – Там найдется все, что вам нужно. Если пожелаете послать письмо, отдайте его мне, и герцог франкирует его.

– Мне нужно написать отцу и матушке, – сказала Энн, – чтобы они знали, что со мной все в порядке.

На мгновение ее охватил прилив тоски по дому, такой острой, что она чуть не упала в обморок. Конечно, написать о том, что произошло, она не может! Придется подождать и рассказать отцу один на один. И Артуру!

Энн смотрела на красиво сервированную тарелку с едой. Если бы можно было отогнуть все назад, как кожуру персика. Если бы только она могла начать эту неделю заново.

Она села за письменный столик, закрыла глаза и поискала покоя, но ее сердце было полно отчаяния, которое равно могло быть ненавистью или любовью.

Джек наклонился, и брат подал ему огонь зажечь сигару. Они сидели в личном кабинете Райдера. В распоряжении Райдера было целое крыло, много лет назад он выбрал несколько комнат подальше от галереи Уитчерч, полностью перестроенных во времена правления Георга Второго. Каменные стены изначального замка как будто вовсе не наложили заметного отпечатка на их элегантную простоту.

Надвигавшаяся ночь сблизила братьев, как прядки дыма, которые спиралью закручивались над их головами. Они были очень похожи.