И снова поднялась стрельба. Стоунхорн отвечал неторопливо, экономно. По выкрикам и звукам выстрелов Тачина представила себе картину боя: очевидно, двое или трое держали его под постоянной угрозой, а кто-то пытался обойти и убить.

И в подтверждение ее мыслей у входа в небольшую ложбинку, где она сидела, появился человек. И хотя Тачина в ночи не могла видеть цвета его одежды, она тотчас поняла, что это был белый, в коричнево-красной рубашке, которого она видела в аэропорту Нью-Сити.

Когда перед ним оказалась Тачина, этому красно-клетчатому пришла в голову иная, более подлая, хотя и не такая уж хитрая, мысль:

— Хе! Стоунхорн, иди сюда! Эй, шляпа, у меня тут твоя голубка…

Тачина поняла, что она теперь должна послужить приманкой для своего мужа.

И она поднялась, чтобы действовать. Она не собиралась покоряться.

— Минутку, минутку! — в той же игривой тональности ответила она. — Сейчас я подам тебе на завтрак Рогатый Камень!

Но тот, видно, решил продолжить окружение и прошмыгнул мимо.

Тачина воткнула нож в землю и, чтобы помочь мужу, отважилась действовать иначе.

Словно рысь, она прыгнула «клетчатому» сзади на шею. Он, не ожидая такого, под ее весом и напором потерял равновесие и свалился на землю. Револьвер он выронил и не успел опомниться, как Квини завладела оружием, а обращаться с ним она научилась еще на ранчо отца. И как только бандит поднялся, она прицелилась:

— Руки вверх!

Тот не подчинился, она выстрелила. Он упал.

И тут, откуда только это взялось, у Тачины вырвался пронзительный победный клич ее предков.

Короткий похожий крик раздался в ответ. Значит, Стоунхорн жив и, кажется, ему удалось еще раз сменить свою позицию. Его противники на какой-то миг в недоумении замолчали, и снова продолжилась перестрелка.

Наконец все стихло. Потом в тишине послышался негромкий свист. Он был не резок, даже мелодичен. Лошадь зашевелилась, помчалась галопом, наверняка к своему хозяину.

Тачина размышляла с тем холодным расчетом, с каким она обычно размечала помещение для картин. Если страсть — лицо интуиции, ее проявление, то с этим все в порядке.

Стоунхорн ускакал прочь. Он не сказал ей больше ни слова, — может быть, ничего больше сказать и не мог, если он кого-нибудь еще преследовал. Но она его жена, и, значит, он может быть уверен, что она с достаточной решимостью будет соответственно действовать. Тачина могла бы попытаться посмотреть убитых, но это ей просто не пришло в голову.

В ненастную ночь бандиты замышляли чудовищное преступление, и были за это наказаны смертью. Это казалось ей совершенно простым и ясным, и то, что произошло здесь, никого никак не касается, кроме как Инеа-хе-юкана и ее — Тачины. Надо только радоваться, что в этом деле ничего больше не надо расследовать, и можно легко вздохнуть, что такие бандиты больше никому не угрожают.

Тачина выбросила револьвер; насколько смогла, привела в порядок мокрую порванную одежду и поднялась на холм, стараясь оставлять поменьше следов своими мокасинами. Ей надо было вернуться к автомобилю, посмотреть, что с ним.

Она нашла машину. Вода уже сошла. Ей удалось достать пакет с мясом и ржаным хлебом, с некоторым трудом наконец удалось извлечь и чемоданчик. Она уложила пакет в чемодан и отправилась пешком на ранчо отца. На небе светила утренняя звезда — Венера, и Тачина восприняла это как добрый знак. От переутомления она ничего больше не чувствовала. Она только шла быстро и терпеливо. Пешком было двигаться легче, чем на автомобиле. Но Стоунхорн на своей лошади, конечно, быстрее. Великолепная у него лошадь, это Тачина тоже поняла ночью.

Муж ее любит. Ничего другого ей и не надо.

Отец поправлял поврежденную бурей крышу на своем бревенчатом доме.