— Вы же пришли не упрекать меня, а хотели предложить что-то.

— Предоставьте нашему совету племени свободу действий, чтобы у нас появилось желание работать. Дайте возможность обмениваться опытом с другими резервациями. Выделите нам хоть немного денег из тех, что посылаете в Африку и Азию, на колодцы и водоснабжение. Тогда мы смогли бы кроме крупного рогатого скота завести овец и коз, могли бы разводить коней и бизонов. Мы могли бы поднять художественные промыслы, привлечь туристов, заняться спортом.

— Да, конечно. Где и как хотели бы вы начать все это? Это зависит только от вас. Для того и мы тут, чтобы помочь вашим начинаниям.

Джо Кинг долго молча смотрел на суперинтендента исподлобья, вызывающе. И так как Холи не собирался продолжать, заговорил:

— Да, это зависит от нас, от нас — дикарей, от нас — лишенных самостоятельности, от нас — потерпевших поражение, от нас — ограбленных. И у нас нет миллионов, они за сто лет истрачены на наших надзирателей и опекунов, и сколько еще будет истрачено. Гуд бай

— Подождите, Кинг. Прежде чем я скажу вам «гуд бай», заметьте себе следующее: за последние семь лет в тюрьмах и среди бандитов вы провели времени больше, чем в резервации. Вы не имеете морального права отрицательно отзываться о самоотверженной работе поколений администраторов. Поработайте сначала сами.

Снисходительное осуждение отразилось на лице Джо Кинга. И это было суперинтенденту досаднее, чем то, что за индейцем осталось последнее слово.

— Сэр, мне выносили приговоры и ошибочные приговоры, в ваших тюрьмах я отсидел больше, чем заслуживали мои преступления. Но на то, что случилось с моим народом, на многое из того, что с ним происходит сейчас, не находится судьи, разве только если он судит по вашим законам.

Недовольный, глубоко задумавшийся Холи все еще сидел не двигаясь в своем кабинете, а Джо Кинг был уже на улице, где его встретила Квини, ожидавшая с двумя лошадьми.

— Только мы сами можем помочь себе, — сказал Джо. — И вообще мало толку разговаривать с людьми, которые сидят в креслах. Нам не остается ничего другого, как поселиться у моего отца. Никто больше нас с тобой не возьмет, и только на нашем ранчо найдется для меня какая-нибудь работа. На фабрике рыболовных принадлежностей свободное место уже занято: они постарались побыстрее им распорядиться, чтобы не принимать меня.

— Стоунхорн, ты не смог бы вместе с женщинами день за днем гнуть крючки, чтобы заработать немногим более, чем зарабатывают теперь на сборе земляники.

— Ты думаешь? — Он рассмеялся, ведь рядом с ним стояла молодая жена, но была в этом смехе и горечь. — Однажды, два года назад, я уже занимался таким делом, правда не в обществе почтенных женщин. — И он тронул поводья.

Так после полудня Стоунхорн и его жена оказались у дома старого Кинга.

Оба слезли с коней. Три тощие собаки залаяли было, но тут же поджали хвосты, опасаясь пинка своего господина. Стоунхорн вошел в дом, чтобы поздороваться с отцом, а Квини осталась у коней. Жеребец уже привык к ней, и удержать его не составляло труда. Отпустив подлиннее повод, она позволила животным щипать траву, а сама осматривала долину и горы. Прерия приобретала здесь несколько иной характер, чем в окрестностях ее родного дома. На другой стороне широкой долины, на склоне которой стояла Квини, вздымались белые утесы. У их подножия земля была более влажной и растительность — зеленее. По дну долины пролегала автомобильная дорога. На противоположном склоне Квини видела дом. Паслись коровы, и мальчишка загонял нескольких лошадей.

Квини обернулась: Стоунхорн вышел с отцом и позвал ее. И ей стало больно, оттого что пришлось прийти к человеку, который был для нее совсем чужой.

Собственный отец спокойно выслушал ее и формально дал разрешение на брак, но затем также спокойно указал ей на дверь.