— Незачем рисковать понапрасну.

— А я говорю, что никакого риска нет. И вообще, это ты уговорил нас приехать сюда. А зачем? Именно для того, чтобы сохранить все в секрете. Ведь все наши прорицатели — болтуны.

— И хорошо, что уговорил. Мне бы не очень хотелось, чтобы этому чокнутому Баламунгу шепнули, что я не вполне доверяю ему. Кто он такой, этот мерзавец, в конце концов, и почему мы должны за него драться? Собираясь охотиться на медведя, я хочу быть уверен, что меня не оставят ему на закуску.

Напряженно прислушиваясь к разговору, но стараясь этого не показать, Джерин не сразу заметил, что Фэлфарун уже вновь подкатился к нему. Вместе с другим жрецом, вдвое толще. Кашлянув, дабы привлечь внимание, Фэлфарун сказал:

— Дорогой сэр, мой коллега Сэспир… — он показал на своего спутника, чья упитанность плохо вязалась с сединой и обвислостью щек, — и я решили, что эти господа с севера должны предстать перед Сивиллой раньше вас, поскольку их путешествие было более длительным, а на родине их ожидает неотложное дело, требующее их немедленного возвращения.

— Вы хотите сказать, что они заплатили вам больше, чем мы, — беззлобно подвел итог Джерин.

Подбородки Фэлфаруна затряслись. Обиженным голосом он произнес:

— Я бы не стал выражать это в столь грубой форме…

— …однако факт остается фактом, — закончил за него Джерин. — Ладно, пусть будет так, но мы должны пойти сразу за ними.

— Конечно, конечно, — заверил их Фэлфарун, очень довольный, что сумел так легко договориться.

Сэспир в свою очередь обрадовал дикарей и повел их во внутренний двор храма. Фэлфарун покатился следом, приглашающе взмахнув рукой. Его высокий пронзительный голосок не смолкал, забивая Джерину уши и не давая подслушать, о чем говорят трокмуа. Еще один жрец в расшитом золотом одеянии вывел из главного здания знатного посетителя в тоге. На худом бледном лице того застыло встревоженное выражение. А к внешним воротам уже приблизились кочевники с равнин Шанды. Лис слышал, как сопроводитель пресекает их громкие возражения. Кочевникам очень не нравилось, что их колесницы хотят увести.

Во дворе храма примолкли даже говорливые трокмуа. Они таращили глаза и выворачивали шеи, пытаясь рассмотреть все разом. Стая голодных гончих возле мясной лавки, подумал Джерин. Но в этом не было их вины: вид множества собранных в одном месте диковин вызвал ту же реакцию и у него самого. Даже тело незадачливого вора, покрытое ранами, распухшее и смердящее, не вызвало ни отвращения, ни любопытства. Он просто отметил, что оно тут, вот и все. Шедший рядом с ним Вэн тихонько присвистнул.

Большая часть богатств, собранных слугами Байтона на протяжении многих столетий, хранилась в подвалах с толстыми перекрытиями или в пещерах. Однако и оставленного на виду хватало, чтобы пробудить в нравственно некрепком человеке соблазн.

Более всего поражали взор статуи-близнецы высотой в десять футов, выполненные из золота и слоновой кости. Одна изображала императора Орена Второго, основавшего этот храм, другая — его отца, Роса Свирепого, прогнавшего трокмуа на север и отвоевавшего таким образом для Элабона земли между Керс и Ниффет. На Орене была тога, в поднятой правой руке он держал шар империи. Рос был в кольчуге. Он стоял с занесенным над головой копьем, прикрываясь узким, характерным для той эпохи щитом.

Суровое, потрескавшееся лицо Роса с выступающим носом и глубокими морщинами на обветренных щеках даже сейчас, спустя четыреста лет, вызывало благоговение. Взглянув в его холодные черные глаза, Джерин содрогнулся.

Громадная золотая чаша, которую даже Вэн не сумел бы облапить, символизировала триумф Байтона над трокмуа.