— Так-то оно лучше, — отозвалась мулатка. — А теперь я потрогаю тебя, да?

Я не сказал ни да, ни нет. Наверняка что-то невинное: погладит меня по щеке, или проведет пальчиком по губам, или, может, игриво сожмет мои пальцы. Вместо всего этого она прижалась ко мне всем телом, а ее тонкая рука, очутившись в брюках, завладела моим парнем, который уже места себе не находил. Убедившись, с кем имеет дело, она улыбнулась:

— По-моему, ты готов потанцевать. Пойдем.

К чести Чанга, он не посмеялся над этой комической сценкой из серии «Слаб мужчина». Добившись своего, он не стал злорадствовать, а просто дружески мне подмигнул, и мы с девушкой направились в кабинку.

Управились мы быстро, за это время можно разве что набрать в ванну воды. Мартин задернула шторку и без лишних слов расстегнула на мне ремень. Она опустилась на колени, взяла в руку моего парня и после нескольких скользящих движений, сопровождаемых точными выпадами язычка, заглотнула его. Я смотрел вниз на лоснящуюся гибкую спину, в ушах стоял перезвон колокольчиков, и теплая волна поднималась по ногам все выше и выше. Продлить бы наслаждение, хоть ненадолго оттянуть неизбежное… увы. Мартин свое дело знала туго, и все произошло на раз, как у нетерпеливого подростка.

Я испытал острое сожаление, которое, пока я застегивал джинсы и ремень, сменили стыд и раскаяние. Больше всего мне хотелось поскорее убраться оттуда. Я спросил у девушки, сколько я ей должен, но она отмахнулась — дескать, твой дружок уже обо всем позаботился. На прощание она чмокнула меня в щеку. Я отдернул шторку и направился к стойке бара. Чанга на месте не оказалось. Возможно, он удалился в другую кабинку, чтобы там проверить профпригодность одной из своих будущих сотрудниц. Ждать я не стал. На всякий случай обошел бар, убедился, что его нет, и через швейную мастерскую выкатился на улицу.

На следующее утро, в среду, я снова подал завтрак в постель. О странных снах не было помину. Не говорили мы и о беременности. Эта тема, конечно, висела в воздухе, но после моего вчерашнего грехопадения в Квинсе я был не в том состоянии, чтобы заводить об этом разговор. За каких-нибудь полчаса из праведника и защитника моральных устоев я превратился в обычного бабника с нечистой совестью.

Что бы там ни было, я пытался делать хорошую мину при плохой игре. Все утро Грейс была на редкость немногословна, но, конечно же, ни о чем не догадывалась. Я настоял на том, чтобы проводить ее до метро. Держась за руки, мы шли в сторону Берген-стрит, обсуждая текущие дела: дизайн заказанной ей обложки для альбома французской фотографии конца девятнадцатого века, мою заявку на киносценарий и предполагаемый гонорар, меню сегодняшнего ужина. Когда до станции оставался последний квартал, Грейс вдруг стиснула мои пальцы и резко сменила тон:

— Мы ведь друг другу доверяем, Сид?

— Брак держится на доверии. Мы не были бы вместе, если бы не доверяли друг другу.

— У всех бывает трудный период, верно? А потом как-то все само собой образуется.

— Наш трудный период, Грейс, уже позади. Мы медленно, но верно выкарабкиваемся.

— Я рада, что ты это сказал.

— Ну и хорошо. А почему ты рада?

— Потому что я думаю так же. Как бы мы ни решили с ребенком, на наших отношениях это не должно отразиться. Мы обязательно прорвемся.

— Уже прорвались. В сравнении с тем, через что мы прошли, моя милая, все остальное — детские игрушки.

Грейс остановилась и, притянув меня к себе, поцеловала.

— Сид, ты самый лучший. — Она поцеловала меня еще раз, как бы в подтверждение своих слов. — Помни это, что бы ни случилось.

О чем это она? Я хотел ее спросить, но она быстро высвободилась, пробежала несколько метров до лестницы в подземку и скрылась из виду.