Я посмотрела на него. Глаза мужчины выражали грусть. Бросив взгляд на часы, я спросила, ужинали ли они.

— Нет, мы ждем Танюшу, — ответил он печально.

— Пойдемте, я вас покормлю. Ксюше уже давно пора спать.

— Вася, пойдем ужинать, — схватила Ксюша за руку отчима.

— Ксения, почему ты его зовешь Васей, он ведь Георгий? — шепнула я ей на ухо.

— А как мне его звать, Жорик, что ли? Я ему имя придумала. У нас в классе все так ботаников зовут. Он ведь типичный ботаник, правда?

«Если дочери нет дома в такой поздний час, значит, ей не нравятся ботаники. Пофигист тоже не подошел. Кто же, кто похитил ее душу?» — огорченно думала я, плюхая на сковороду яйца. Неужели она до сих пор любит того своего первого престарелого соблазнителя?

7

Сегодня день не задался с самого утра. Аннушка пролила подсолнечное масло, как писал Булгаков в «Мастере и Маргарите».

Главный вызвал меня в кабинет и ласковым таким голосом спросил:

— Ну, Ларисушка, как дела?

Утро предвещало бурю. Для меня это не было неожиданностью, потому что он прочел мою рукопись, там фигурировали и опальный министр, и его жена, лежащая в онкологии, и даже пианистка-дочь, которой грозились отрубить пальцы, если отец добровольно не признается в преступлениях, которые он, видимо, не совершал. Между делом, как мне казалось самой, я пыталась донести до читателя, что развернута травля против адвоката Северцева. Когда я очень разозлюсь, получается на славу. Да, эмоции через край. Но журналист без этого не может, я же не телевизионный диктор и не пономарь, который монотонно талдычит написанное другими. А фактический материал был достоверен на сто процентов. Еще (этого главный не знал) я заручилась поддержкой своей знакомой из пресс-службы президента. Она вывела меня на высокопоставленных людей. Ему это тоже не очень-то понравится. Кто-то хочет засадить известного экс-министра и политического деятеля, отнять у него все: уважение, славу и даже, что уж совсем по-бандитски, семью. Если мои связи сработают, возможно, удастся вернуть ему кое-что из утраченного. Статья в такой солидной газете тоже сделает свое дело. Мы, то есть я и, соответственно, мой главный, со своей газетой обязательно окажемся между двух огней: теми, кто, говоря бандитским языком, заказал этого министра, и тем, кто теперь обещал мне его защитить. Придется кому-то обязательно сделать плохо.

— Ты хочешь меня разорить, по миру пустить! — между тем бушевал мой шеф. — Ты понимаешь, что ко мне придут?

— Кто? — прикидываясь, будто новичок в журналистике, я сделала круглые глаза. — Все, что я написала, чистая правда.

— Налоговики, пожарные, санэпид, черт с рогами… и найдут ряд нарушений. Их при желании найти можно все-е-гда? Слышишь?

— Не глухая, — огрызнулась я.

Раньше, при советской власти, он орал, что его выгонят из партии, а это означало, что с такой профессией, как наша, он сможет работать только кочегаром.

— Найдете других спонсоров и откроете новое печатное издание, — грустно пошутила я, — лучше бульварную газету. На нее незачем наезжать.

— А ты, вместо того чтобы разводить сопли вокруг криминального авторитета и с особой нежностью снимать пылинки с адвоката Северцева… — Тут он взглянул на меня странным взглядом поверх очков, и я догадалась, что кто-то ему капнул про меня и Святослава, только кто и что? — …будешь бегать по спальням и саунам поп-звезд и прочих «белочек», «сливочек», «стрелочек»! Тебе это ох как не понравится!

«Ох, не понравится», — повторяла я про себя, садясь в плохенькую машинку какого-то замученного частника.