– Оставьте меня одну, – резко бросила она, удивляясь своему собственному нетерпению. – Мне нужно подумать.

Он ничего не сказал, просто повернулся и протянул ей фонарь, потом зашагал прочь без единого слова. Луч фонаря как тонкое лезвие разрезал толстую завесу дождя, скользя по напитавшейся земле. «Должно быть что-то еще, – думала она, – что-то более значительное, чем это. Рик не стал бы выбирать для своей смерти такое место. Оно было слишком обычным, слишком неприметным».

Она повернулась, чтобы уйти. С этим поворотом луч упал на что-то на самом краю ее поля зрения. Быстро подойдя туда, она нагнулась и протянула руку. Предмет был наполовину зарыт в грязь, но вынулся легко. Больше минуты она держала его на ладони, давая холодному дождю отмыть его дочиста. Она, разумеется, знала, что это было. Как она могла не знать? Но она не ожидала найти это здесь.

Анжелина огляделась. Абрамса нигде не было видно. Он ничего не узнает о ее открытии: она знала, что этот предмет был оставлен здесь после того, как полиция собралась и уехала, оставлен для того, чтобы она случайно наткнулась на него. Вздрогнув всем телом, она опустила предмет в карман своего плаща.

6

В машине ее начала бить дрожь, она никак не могла ее унять. Рубен включил обогреватель на полную мощность и повернул машину назад в направлении Декалб.

– Вам лучше отвезти меня обратно в отель, – сказала она, – Извините меня за все это. Мне очень жаль, что вы так вымокли. Вы были правы: там действительно ничего нет.

– Не думаю, что отель – это такая уж удачная мысль. Принимая во внимание ваше состояние. У вас бил тяжелый день. Следующие несколько дней могут оказаться еще тяжелее.

– Я еще не могу вернуться в свою квартиру?

Рубен проскользнул через Фултон на Флэтбуш Авеню. Он покачал головой:

– Исключено. Ребята из отдела судебной экспертизы все еще разбирают ее по частям. Мне очень жаль. Потом они соберут вместе все, как было. – Он замолчал. Ни одно место не становилось опять таким, каким было раньше. – Да и вообще, неужели вам хочется туда вернуться?

Она потянулась рукой вниз и сняла туфли. В них было полно воды, и ее чулки промокли. Она подумала, что ей уже никогда не обсохнуть.

– Нет, – пробормотала она. – Никогда.

– У вас есть какие-нибудь подруги или друзья? Родственники?

Друзья у нее были, но сейчас ей не хотелось оставаться ни у кого из них. Что же касается родственников... Она покачала головой.

Рубен посмотрел на нее. «Как крыса, захлебнувшаяся в канаве», – подумал он. Потом он опустил глаза на свой собственный костюм. От штанины брюк, ближайшей к печке, начал подниматься пар. Он расхохотался. Она проследила его взгляд, заметила пар, взглянула на себя. От нее тоже поднимались вверх сизоватые струйки. Она откинула голову и буквально завизжала от хохота. Еще никогда в жизни она так не смеялась.

Ее хохот становился все тоньше, задыхающийся, неуправляемый, балансирующий на грани истерики. И вдруг так же внезапно она разрыдалась, тело ее сотрясали конвульсии, грудь судорожно вздымалась от боли. Рубен прижался к обочине и остановился. Он беспомощно сидел и смотрел на нее, не зная, как утешить. Машина наполнилась паром, как банная комната, и уже больше не веселила. Он протянул руку и выключил печку.

Мало-помалу плач утих. Самообладание вернулось к ней. Она вытерла лицо от слез, но это был напрасный труд: платок, как и все остальное, был насквозь мокрым.