|
Может, так оно и было, да за некоторый, не слишком большой, до свадьбы срок они сделали очень крупные расходы. И Кацман провел их по специальной графе. Грубо говоря, списал. И раньше так бывало — некоторые суммы тратились на неведомые Леве цели, и он проводил их по специальной графе. Иногда это могли быть крупные проигрыши в казино, иногда — дорогие подарки, но не те, которые впоследствии принесут пользу, — словом, не взятки, для этих целей Кацман тоже вел специальный учет, а тайные подарки. Лева пометил их для себя как «дорогие подарки дорогим женщинам». У Монгольца была эта слабость. Хлебом не корми — дай переспать с какой-нибудь звездой. О-хо-хо, если б поклонники знали, сколько их прошло через постель Монгольца. Некоторые отказывались, хотя предложения Миши были более чем щедрыми, и тогда Монголец просто удесятерял гонорар. Насколько Лева помнил, от этого не отказался почти никто. Такие расходы были тайными: Монголец — прекрасный семьянин. Но вот некоторые суммы явно не имели никакого отношения к амурным приключениям. Иначе бы Кацман знал. И, судя по криминальным сводкам в газетах, Кацман догадывался, куда шли эти деньги. Люди Монгольца разбирались со всякой шантрапой, но для урезонивания людей серьезных нанимались профессионалы.
Хотя сумасшедший Манукян, когда дело касалось мести за своих, предпочитал действовать сам. За несколько дней до свадьбы прошла такая вот непонятная сумма. Поэтому Кацману было сейчас очень страшно.
* * * — Не знаю, Роберт, — проговорил Монголец. — Миша, мы его возьмем теплым. Да. Решай, ара. Монголец выдохнул и какое-то время следил за дорогой. Он был мрачен, и опять его глаза стали очень темными. Потом он произнес: — Ну-ка, звони ему, Роб… — Кому? Лютому? Я его папу… — Звони прямо сейчас на мобильный. Монголец все ж не удержался от улыбки. Роберт Манукян очень давно жил в Москве, хотя и был родом из Карабаха. Говорил он на великолепном русском языке в его московской версии и совсем без акцента. Однако, когда нервничал, начинались эти кавказские пироги.
— Звони, Роберт. И дашь мне трубку. Но этого не случилось. Скажи Монголец об этом минутой раньше, они бы успели. Но теперь этого не случилось. Мобильный телефон Миши Монгольца опередил их. Мобильный телефон Миши Монгольца принес ту самую роковую весть. Миша слушал молча. Лицо его стало очень белым. Потом он хрипло произнес: — Где это случилось? Ему что-то ответили. Миша как-то обмяк, казалось, что лишь сейчас осознал услышанное. Он протянул руку сидевшему на переднем сиденье Роберту Манукяну и неожиданно беззащитным голосом произнес: — Тигран… Роберт вздрогнул. Краска отлила от его лица. Он с силой вцепился в руку Монгольца и что-то попытался прошептать. — Тигран, Роберт, Тигран, — произнес Монголец, и от страдания, окрасившего его голос, людям стало не по себе. — Тигран… Его больше нет. — Ай-я… — Роберт Манукян сжимал руку Монгольца, — Миша… Все, кто был в автомобиле, казалось, замерли. Это продолжалось несколько секунд. Несколько бесконечных секунд. А потом все решилось. — Сегодня, Роберт, — произнес Монголец леденящим тоном. — Я хочу его крови. Найди Лютого и похорони эту тварь. Сегодня. «За смерть брата Лютый мстит смертью брата», — подумал Лева Кацман, почти физически ощущая ледяное молчание, заполнившее салон движущегося автомобиля. И сейчас они находились на даче Монгольца и ждали вестей от Роберта Манукяна. Монголец молчал. Он сидел на полу и неподвижно глядел на фотографию. Кацман нашел эту фотографию очень странной: Миша Монголец и его брат Тигран, пляж, морские волны, они строят какой-то замок из песка, оба смеются, и оба еще дети. |
