– Значит, вы были рядом с ним? – уточнил Валантен.

– Долг любого врача – оставаться рядом со своим пациентом в критическом состоянии. К тому же Николя был моим другом. Я не мог оставить бедную Сесилию одну с больным супругом, поэтому попросил ее распорядиться, чтобы в спальне поставили банкетку, и всю ночь я провел там.

– Если я правильно понял, – снова подал голос Валантен, – месье Лекюйе-Мансон перед смертью был в сознании. Вы сказали, что он кричал. Быть может, он успел произнести какие-то слова?

Анри Фэвр нахмурился.

– Сейчас, когда вы спросили, я вспомнил, – озабоченно сообщил он. – Ровно в тот момент, когда я склонился над ним, Николя схватил меня за руку и сделал огромное усилие, пытаясь приподняться, – было ясно, что он хочет сказать что-то важное, но боится, что не сможет выговорить это достаточно громко и разборчиво.

– Но он все-таки произнес хоть одно слово?

– Даже два, – с мрачным видом кивнул доктор Фэвр. – Однако признаюсь, что я не понял их смысла и не могу сказать, прояснилось ли тогда на несколько мгновений его сознание или же он пребывал в бреду.

– Так что же это за слова? – поторопил Видок, ибо терпение никогда не было его добродетелью.

– «Анималькули» и «Делькур». Как видите, они ничего не означают.

Валантен вздрогнул.

– «Делькур»? – повторил он. – Вы уверены, что он произнес именно это?

– Абсолютно уверен, но среди наших общих знакомых нет человека с такой фамилией. А вам она о чем-то говорит?

Инспектор ответил не сразу. Перед его мысленным взором возникло перепуганное лицо тщедушного часовщика – его огромные близорукие глаза с нервно трепещущими веками, невыразительный маленький рот – в ту ночь, когда они с Тафиком спасли бедолагу от смерти в фонтане. Часовщика звали Антуан Делькур… Его имя отчего-то отпечаталось в памяти Валантена. Могло ли это быть простым совпадением?

– Пока что ни о чем особенном, – обронил он в конце концов. – Но в таких сложных расследованиях любая деталь может оказаться важной. Могу я попросить вас об услуге, доктор Фэвр?

– Буду рад помочь полиции, – слегка поклонился врач.

– Мы очень ценим вашу готовность к сотрудничеству, уверяю вас. Но чтобы не злоупотреблять вашей доброй волей, я всего лишь попрошу вас повременить с официальным объявлением о кончине Николя Лекюйе-Мансона, убедить его вдову поступить так же и перевезти тело в вашу клинику, как будто состояние больного требует более сложного ухода, который невозможно оказать на дому. Подчеркиваю: пока никто не должен знать, что ваш компаньон мертв.

Выслушивая эту загадочную просьбу инспектора, доктор Фэвр невольно округлил глаза в изумлении, но от лишних вопросов воздержался, заверил, что выполнит ее, и откланялся. Когда он покинул кабинет Видока, бывший каторжник немедленно дал волю любопытству.

– Ну-ка, выкладывайте, что там у вас на уме! – воскликнул он, ударив здоровенным кулаком по столу так, что на нем подпрыгнули стопки документов. – Я видел, как вы вздрогнули при упоминании фамилии Делькур. Давайте-давайте, не томите старика Видока!

Валантен, не заставив долго себя упрашивать, в нескольких словах поведал об обстоятельствах, при которых он свел знакомство с часовщиком. Глава «Сюрте» не сумел скрыть разочарования:

– И это все? Что ж, не густо. А какая тут связь со вторым словом, которое услышал от умирающего доктор Фэвр? «Анима… торы»? Или как там?

– «Анималькули», – поправил Валантен.