— Девственница, — низким густым голосом удивленно произнес Брет. — Боже мой, я никак не мог этого предположить.

«Ну конечно, разве он мог поверить в невинность дочери Фаустины», — с горечью подумала Кайла. К тому же она сама помогла ему составить невыгодное мнение о себе, хотя у нее была единственная цель — восстановить доброе имя матери. Какой дурочкой она была!

Кайла открыла глаза и встретила удивленный взгляд.

— Я пыталась сказать об этом, но вы не стали слушать.

Не спуская с нее потемневших глаз, Брет сказал:

— Возможно, что пыталась. Надо было все же сказать, и я был бы поделикатнее с тобой.

Впрочем, это открытие не вызвало у него большого беспокойства. Кайла это очень быстро поняла. Пробормотав несколько утешительных слов, Брет снова возобновил движение. Правда, теперь его толчки были медленнее и мягче, но они по-прежнему были очень ритмичными, и вскоре боль куда-то отошла, а на смену ей снова пришло неукротимое желание. На сей раз ощущения были несколько иными, но от этого не стали менее сильными.

Брет бормотал какие-то неразборчивые ласковые слова — обрывки французских и английских фраз, горячо дыша Кайле в ухо и щеку. Его силуэт на фоне слабо освещенного синего полога над кроватью был совсем темным. Кайла рассеянно подумала: «Неужели так происходит всегда — возникает настоятельная потребность достичь какого-то заоблачного пика? Интересно, Брет испытывает то же самое? Такие же сильные и сладостные ощущения, такое же неодолимое желание, как я, — почувствовать его плоть глубоко в своем лоне и забыть обо всем на свете?»

Кайла извивалась под мускулистым телом, трогала ладонями спину Брета, чувствуя, как то напрягаются, то расслабляются упругие мышцы. Кончики ее пальцев нащупали следы старых шрамов. Брет стал двигаться быстрее, дыхание сделалось неглубоким и прерывистым. Кайла инстинктивно выгибалась навстречу каждому его толчку, помогая достичь финала, к которому оба стремились.

Брет не любил ее, она знала об этом, однако не переставал шептать нежные слова, вроде «любовь моя», «mon amour», «mi amor»; его толчки становились все мощнее и энергичнее, и вдруг Кайла содрогнулась от острого, пронзительно-сладостного ощущения, граничащего с болью. Она забилась в судорогах, и Брет вынужден был ладонями придержать ее бедра. Он совершил последний мощный толчок, который окончательно потряс ее, и издал хриплый продолжительный стон.

Оба довольно долго лежали без движения, затем Брет пошевелился и лег на бок, обняв Кайлу. Его дыхание постепенно успокаивалось. Кайла не шевелилась, все еще продолжая дрейфовать на грани двух реальностей.

«Как будто плывешь, — вяло подумала она, — двигаясь по реке Лете, и тебя омывают волны забвения, погружая в забытье, когда нет ничего — ни дня, ни ночи, ни боли, ни радости, а есть только сладостное нечто».

Утро пришло в Риджвуд, прокравшись сквозь бархатные шторы и осветив спальню мягким светом. Сквозь щель пробивались солнечные лучи и падали на пол и стены. Они не проникали под полог, но медленно передвигались по ковру темно-голубых и зеленых тонов.

Пробудившись, Кайла удивленно оглядела незнакомую обстановку, но тут же вспомнила то, что с ней произошло накануне, и похолодела. Нет, это был не ночной кошмар, как ей хотелось бы надеяться. Он был рядом. Брет лежал, отбросив одеяло, и она могла рассмотреть его обнаженное смуглое мускулистое тело. Бросив быстрый взгляд на его лицо, Кайла увидела на щеке следы ногтей — узкие полоски, подобно тем, что оставляют кошки, от виска до нижней челюсти.