Но ветви, которые он видел сейчас перед собой, были не обрезаны, а сломаны, так же как стволы, и вдавлены в землю. Кто‑то огромный, тяжелый, и не один, побывал здесь сегодня ночью, царапая окна, ударяясь об них.

Главное, что они так и не смогли пробраться внутрь.

Когда Алан развернулся и снова въехал на дорожку, он заметил вмятину на лужайке. У него екнуло сердце. Он впервые увидел ее. Он был слишком занят, рассматривая ставни и сломанные родосы. Но с того места, где он сейчас находился, ее невозможно было не заметить.

В свежей весенней траве, которую давно следовало постричь, появилась проплешина. Она тянулась от ворот, мимо ив, и подходила к самому дому. Алан пытался представить существо, которое могло оставить подобный след, но на память не приходило ничего, кроме шара для кегельбана диаметром в тридцать футов. И скорее всего, с зубами. Множеством зубов.

Он поежился и поехал дальше. С каждой ночью положение становилось все тяжелее. Недалеко то время, когда оборона Тоад‑Холла будет прорвана. Это неизбежно. Алан молил Бога о том, чтобы ему удалось уговорить Сильвию переехать, прежде чем это произойдет, или чтобы Глэкен помог собрать те кусочки, которые ему были нужны. Тогда он сможет попросить о помощи.

Всем им потребуется помощь. Алан нутром чувствовал это. Много помощи. И в самое ближайшее время. Если кривая Сапира вычерчена верно, у них осталось два рассвета. А потом солнце зайдет последний раз – завтра, в два часа дня. И наступит бесконечная ночь.

* * *

Мауи

Даже кофе имел привкус рыбы. Джек знал, что вода чистая, – видел, как Калабати наливала ее из холодильной установки, – но привкус рыбы все‑таки был. Может быть, потому, что все вокруг пропахло рыбой. В воздухе стоял настолько густой запах мертвых обитателей моря, что Джек мог поклясться – ощущал это вкус даже когда дышал.

Он стоял на ланаи, через силу допивая кофе, посматривая на долину внизу и гигантский водоворот, начинающийся от Кахулуи. От его красоты замирало сердце, но все портило зловоние. Из дома позади него, из гостиной, доносились визг пилы, удары молотка – там что‑то резали и строгали.

К нему подошла Калабати, тоже с чашкой кофе в руке, и облокотилась о перила. Она была укутана в светлое, с цветами, муу‑муу, которое непостижимым образом не скрывало, а подчеркивало ее изящную фигуру. Джек не отрывал глаз от ожерелья. Он старался казаться беззаботным, но это было нелегко. Вот она, одна из двух причин, заставивших его совершить столь рискованное путешествие, в двух футах от него. Достаточно протянуть руку и...

– Мои серебристые цветы погибли, – сказала Калабати, глядя на сад с поникшей зеленью, начинающийся за крыльцом, – морская вода убила их. А я надеялась увидеть, как они зацветут.

– Мне очень жаль.

Она показала чашкой на огромный водоворот:

– В этом нет никакого смысла. Он весь день засасывает воду и рыбу, а ночью выплевывает их на мили вверх.

– Смысл, – повторил Джек, вспоминая то, что объяснял ему Глэкен. – В нем и не должно быть никакого смысла, разве что внести смятение в наши умы, заставить нас почувствовать себя слабыми, бессильными, бесполезными. Чтобы мы обезумели от страха и неопределенности, чтобы боялись неизвестного.

От Джека не ускользнуло, что Калабати, когда он произнес слово «обезумели», украдкой через плечо бросила быстрый взгляд в сторону дома.

– Уж если говорить о смысле, – сказал он, – то какой смысл в поведении Моки? Как ты вообще могла связаться с таким человеком? Это не твой тип мужчины, Бати.

Насколько Джек понимал, Моки вообще не мог быть чьим‑то типом мужчины. Он не выходил не только к ленчу, но также и к завтраку, обеду и ужину. Жаждущий убийств, одержимый манией величия безумец, который уверовал, что он бог или, по крайней мере, в него вселился бог Мауи – полинезийский Прометей, который добыл для человечества огонь и извлек Гавайские острова со дна океана с помощью своей удочки.