|
Так же, как и многие другие миры, Плэйз был обнаружен и заселен в период первой великой волны взрывообразного распространения человечества в пространстве, ныне именуемом Ойкуменой. Сами того не зная, супруги Фаты поставили перед собой исключительно рискованную цель: заснять так называемые «равноденственные знамения» племени, населявшего Родственные горы на Плэйзе. Раньше еще никому не удавалось это сделать — никто даже не пытался пуститься в столь самоубийственное предприятие. Беспечные, как певчие птички, новобрачные Фаты прибыли в космопорт Плэйза и разместились в доме отдыха на окраине Строгова, городка в предгорьях Родственного массива. Здесь им разъяснили затруднение, делавшее осуществление их проекта невозможным — а именно то, что их убьют, как только заметят.
Движимые скорее нахальством неопытности, нежели отвагой, молодожены игнорировали предупреждения местных жителей и принялись изобретать способы преодоления каждого из грозивших им препятствий. Они арендовали небольшой аэромобиль и ночью, за два дня до равноденствия, спустились в пропасть Куху. Там, перелетая с места на место, они закрепили на отвесных скалах ущелья тридцать два звукозаписывающих устройства. Им невероятно повезло: их никто не заметил. В противном случае аэромобиль могли накрыть сетью, как насекомое — сачком, после чего Фатов подвергли бы пыткам настолько ужасным, что о них лучше было не упоминать. «У меня до сих пор все внутри холодеет, когда я вспоминаю об этой затее!» — поежилась Альтея. «Мы были молоды и глупы, — прибавил Хильер. — Мы думали, что, если нас поймают, достаточно было сказать, что мы — исследователи из Танетского института, и ни у кого больше не было бы к нам никаких претензий». В ночь равноденствия горцы приступили к отправлению обрядов. Всю ночь по ущелью разносилось эхо пульсирующих воплей. С восходом солнца наступило время для ритуала искупления, и отголоски визга, сопровождавшего жертвоприношения, возносились из пропасти подобно печальным трелям неведомых птиц. Тем временем Фаты держались тише воды, ниже травы в Строгове, представляясь агрономами. Стараясь развеять напряжение ожидания, Альтея отправилась в лавку местного антиквара, чтобы порыться в ее пыльных глубинах, наполненных всякой всячиной. В груде малопривлекательного старья она заметила пару тяжелых медных подсвечников — и тут же отвела от них глаза, притворившись, что разглядывает помятую кастрюлю. «Ценный экземпляр! — тут же прокомментировал лавочник. — Из настоящего алюминия». «Нет, это меня не интересует, — покачала головой Альтея. — У меня есть кастрюля». «Конечно, конечно. Может быть, вам понравятся эти старые подсвечники? Где вы еще такие найдете? Чистая медь!» «Не знаю, не знаю, — сомневалась Альтея. — Пара подсвечников у меня тоже есть». «Тем более: вам пригодятся новые, если старые сломаются, — настаивал лавочник. — А жить без освещения нельзя!» «Верно, — согласилась Альтея. — Сколько вы хотите за старые грязные подсвечники?» «Немного. Примерно пятьсот сольдо». Альтея не стала даже спорить, ограничившись презрительным взглядом, и принялась разглядывать каменную табличку, зеркально отполированную и покрытую хитроумными резными иероглифами: «А это что?» «Древние письмена. Я не умею их прочесть. Говорят, они раскрывают десять тайн человеческого существования. Важное приобретение для каждого, кого интересует смысл жизни». «Не такое уж важное, если иероглифы нельзя расшифровать». «Можно попытаться — это лучше, чем ничего». «И сколько она стóит?» «Двести сольдо». «Вы шутите! — возмущенно воскликнула Альтея. |
