Ланс провел губами по ее волосам, виску, щеке, его рот был теплым и твердым по сравнению с ее кожей. Девушка уже не чувствовала аромат цветов, а только запах Ланса, темный, обволакивающий, мускусный, мужественный.

— А теперь? — прошептал мужчина.

Она отрицательно качнула головой, но Ланс остановил это движение еще одним поцелуем, чуть сжав зубами ее подбородок. Его губы двинулись вниз по ее шее, исследуя, находя чувствительные местечки, которые были так отзывчивы. Розалин обнаружила, что совсем забыла, как дышать.

— У т-тебя преимущество надо мной, — запинаясь, прошептала она. — Ты знаешь, я слишком слаба, чтобы… чтобы сопротивляться тебе.

— Мммм, а я законченный негодяй, — без сожаления согласился Ланс и прижался к ее губам. Она смогла отвернуть голову, уперевшись рукой в его мощное плечо в слабой попытке удержать его на расстоянии.

— О, пожалуйста, — взмолилась Розалин. — Я не хочу, чтобы ты делал это.

Ланс только улыбнулся ей, искорки, промелькнувшие в его глазах, были и безнравственными, и нежными. Как будто этот негодяй точно знал, что она лгала, называя его поцелуи нежеланными.

В течение одного вселяющего ужас мгновения Розалин думала, что сэр Ланселот, должно быть, явился к Лансу и передал все ее откровения прошлой ночи. Нелепо, конечно. Ее благородный герой никогда бы не совершил такое. И самое главное, ему это было не нужно.

Когда Ланс настойчиво наклонился, чтобы снова поцеловать ее, Розалин с испугом осознала, что выдает себя. Этим мягким вздохом, тем, как ее губы раскрылись, чтобы дать ему доступ в восхитительный жар ее рта.

Большая ладонь Ланса распласталась на ее шее, он с силой притянул девушку к себе. Его поцелуй углублялся, ее сопротивление становилось все слабее и слабее, пока она не могла сделать ничего иного, кроме как вцепиться в его плечи и держаться за них так, как будто от этого зависела ее жизнь.

Розалин таяла в его объятиях, становясь добровольной пленницей. В следующее мгновение она осознала, что Ланс сидит в кресле, она у него на коленях, а их губы отрываются друг от друга только для того, чтобы вдохнуть немного воздуха.

«Это не правильно. Ты не хочешь этого», — настаивала ее совесть. Но она едва слышала шепот разума сквозь оглушительный стук своего сердца. Поцелуи Ланса становились все более страстными, его язык дразнил ее намеками на чувственное мастерство, обещанием еще большего наслаждения, которое он мог подарить ей.

Она слишком ясно чувствовала, как его мощные бедра прижимаются к мягким округлостям ее ягодиц, твердую выпуклость, натянувшую его бриджи. Розалин не могла сдерживать свое тело. То, что она ощущала, и возбуждало ее, и повергало в смятение.

Розалин едва заметила, что шаль соскользнула с ее плеч, присоединившись к цветам на полу: ей было все равно. Рука Ланса, сминая ткань ночной рубашки, поднималась вверх по бедру и, скользнув по животу, накрыла ладонью ее грудь. Жар этой ладони проникал сквозь тонкую ткань, дразня сосок, заставляя все ее тело оживать в сладком, томительном предвкушении. Розалин прикусила губу, чтобы подавить едва слышный стон истинного удовольствия.

Ланс спрятал лицо в ее волосах, его дыхание стало быстрым и прерывистым. Жарким, хриплым голосом он шептал ей на ухо нежные слова, которые она впитывала также жадно, как и его ласки, впитывала как женщина, жаждавшая этих нежных слов, этих интимных прикосновений.

В ответ она лихорадочно пробежала рукой по твердым мускулам его груди, шепча:

— Ланселот…о, Ланселот.

Звучание ли этого обожаемого имени, наконец, разбудило ее чувства? Или то, как она потянулась, чтобы нежно погладить его щеку, такую же колючую, как у того, другого, которого она никогда не сможет коснуться, вкус чьих поцелуев она никогда не узнает.