Потом из-за стены киоска вышла молодая женщина в свободном платье, краснели розы на бледно-синем поле. Она шагнула вперед, заботливо поправила у матроса бескозырку и высыпала содержимое котелка в старую сумку из черного коленкора.

Женщина тронула матроса за плечо, матрос дернулся, только не сбился, и музыка продолжала комкать мальчишеское сердце.

Помедлив минутку, женщина заглянула в сумку, пытаясь прикинуть наличность, и снова настойчиво тронула матроса за плечо.

Музыка оборвалась. Матрос выпростал руки из ремней, отдал женщине баян и нашарил подле себя деревянные чурбачки. Женщина убрала инструмент в футляр, щелкнула замками и медленно пошла с баяном прочь, матрос толкнулся в землю чурбачками, покатился следом за ней и вскоре исчез за арбой, где лежали полосато-изумрудные арбузы на желтой Камышевой подстилке.

Только потрясенный музыкой мальчишка долго не мог сдвинуться с места и не заметил, как из его липких пальцев выскользнул полуслизанный «петушок» и упал в нагретую солнцем пыль…

3

«Наверное, и я кому-нибудь нужен, — подумал Дворский, — ведь не просто так, а для некой цели появился на этом свете».

Он снова посмотрел на замершую в углу скрипку, осторожно подошел к ней, наклонился, бережно взял в руки и принялся нежно покачивать, словно баюкал ребенка.

Дворский повернулся, приблизился к окну и, не выпуская футляра из рук, смотрел, как лихо прыгают буквы в неоновой надписи на фасаде стоящего напротив дома.

Улица приносила разнообразные шумы, звяканье трамвая, жужжание автомашин, неясные людские голоса, прерывистый говор далекой гитары и изредка визг тормозов, щемящий и обреченный.

Раздался звонок, Денис заторможенно положил скрипку на стол и поднес руку с часами к окну. Десять вечера. Кто б это мог? Снова позвонили, но Дворский не шевельнулся и только усмехнулся мелькнувшей мысли, что он кому-нибудь нужен…

4

Музыка поглотила его. Дворский не знал ничего другого. Сторонился товарищей и избегал женщин. Денис полагал, что не имеет права растрачивать время на иное.

После встречи с матросом мальчишка добился от тетки, чтобы та определила его на музыкальное обучение. Хотел заниматься по классу баяна, но такой инструмент был тетке не по карману. А тут в соседнем квартале умер старый скрипач, эвакуированный из Одессы. Не было родных у музыканта, тетка похоронила его на трудовые копейки и устроила поминки на православный манер, хотя скрипач был евреем и хоронить его, видимо, полагалось по-другому.

Но вот скрипка старинной работы по дворовому решению отошла, конечно, Дениске. Значит, судьба…

Тетка тоже умерла. Уже когда вернулись они в Одинцово, где до войны жила тетка, а Дворский заканчивал в Москве консерваторию. Племяннику прочили будущее, и тетка ушла в иной мир спокойно, зная что выполнила перед братом родственный долг.

Был Дворский изумительным скрипачом. Люди плакали на его концертах, а знатоки разводили руками и сыпали, как шелуху, слова об итальянской школе, отечественных традициях, забывая, что при всей их правоте есть еще непостигаемое ими — Художник милостью Божьей.

Сам Дворский понимал, что не хватает ему мастерства, надо работать и работать, переделать собственное тело, приспособив его в придаток к смычку и скрипке, чтобы стать единым целым с прекрасным инструментом, оставленным в наследство старым одесситом.

Денис любил девушку и расстался с нею, не считал себя вправе любить по-настоящему, а обманывать не хотел.

Постепенно исчезали друзья: с ним было скучно. Он знал лишь одно — Работа. Его жизнь улеглась в жесткие рамки системы тренировок и режима. Ел Денис для музыки, спал, чтобы иметь силы снова и снова играть, выходил на прогулку освежить мозг, освободить его для новых комбинаций звуков.