5

Больше не звонили, Дворский облегченно вздохнул и погладил футляр. Денис вспомнил, как попытался играть впервые после катастрофы, вспомнил и отдернул пальцы.

Та нелепая случайность… Впрочем, наверное, любые случайности нелепы. Он помнит, как отводили глаза врачи, не решаясь сразу ответить, что играть Денис больше не сможет. Перелом плеча, что-то мудреное с ключицей… Он и сам понимал, как это опасно, но ждал, когда врачи станут разуверять его.

Нет, лучше не думать! Тот страх, что пережил Денис, поднимая смычок залеченной рукой, нельзя пережить дважды. Страх пришел раньше, ибо Дворский знал, чувствовал — не будет он больше играть.

С ним произошло странное. Дворский забыл, что он музыкант. Сознание его раздвоилось, выделился совершенно иной человек, обычный смертный, а Мастер уходил в прошлое, и образ его тускнел и растворялся. Собственно, это и спасло Дворского от психической травмы, но это был другой Денис Дворский, совсем чужой для самого себя. Его личность, прежняя личность исчезла, ее заменил примитивный и пошлый, только внешне похожий двойник.

По ночам Денис слышал голоса. К нему приходили звуки, пробивались из подсознания никогда не слышанные мелодии. Дворский стал записывать их, и уже возникла мысль о рождении новой музыки, он будет композитором, раз судьба не позволила ему стать музыкантом.

Денис пытался заняться этим, но видно, нечто умерло в нем, слишком силен был в Дворском развившийся после аварии комплекс неполноценности, он убил в нем Мастера навсегда.

Скрипку Дворский не трогал, хотя никогда не расставался с нею. После выздоровления Дворского оставили в консерватории на административной работе. Но через полгода он ушел оттуда. Трудно было видеть, как рядом рождаются мастера.

Дворский без труда мог зарабатывать себе на жизнь игрой для невзыскательных слушателей. Дворский вполне мог играть, и неплохо играть. Только на скрипку и на все, что связывало его с прежним миром, Дворский наложил табу. Он похоронил Мастера.

Неожиданно для себя Дворский занялся журналистикой и вскоре работал уже в одной из московских газет, в отделе литературы и искусства. Дворский ходил по театрам, смотрел самодеятельные концерты, писал рецензии, не забывал и родную консерваторию.

Иногда думал с усмешкой, что приходится ему составлять психологические характеристики для других мастеров, в различных разрезах оценивать их искусство, и самому меж тем мучиться от горечи невосполнимой утраты.

6

В Рязань Дворский приехал на выпускные экзамены в музыкальном училище, намереваясь сделать для газеты репортаж.

Действо развернулось по программе, и специальный корреспондент из Москвы уже прикинул заголовок к материалу, когда, многозначительно улыбаясь, директриса представила журналисту длиннорукого юношу-скрипача. Дворский понял, что перед ним местная знаменитость, изобразил на лице крайнюю заинтересованность и приготовился слушать.

Мальчишка ошеломил Дениса. Опытное чутье отметило поистине виртуозный почерк исполнения. Дворский слушал и силился не разреветься прямо здесь, на глазах публики. От острой жалости к самому себе заходилось сердце, хотелось истошно кричать и яростно рвать на себе одежду. Он первым молча пожал руку мальчишке и незаметно ушел в город.

Наступил вечер, и Дворский продолжал шагами мерять улицы.

Потом Денис ушел к Рязанскому Кремлю и долго стоял на заросшем жесткой травой оборонительном валу, бездумно, будто внутренне онемевший, глядел на огненное кольцо города, фиолетовые блики в небе, на тусклые светляки звезд, едва пробивающихся сверху. Город жил разноликими чувствами, и Дворский вдруг остро позавидовал каждому огоньку: за ним были люди, необходимые миру.

Вернулся в гостиницу поздней ночью, а на следующий день Денис уехал.