— Я хотел бы поговорить с вашим уважаемым начальством, — называю фамилию своего друга.

— Подождите, пожалуйста, минуточку, я посмотрю! Мне кажется, майор уже ушел. — Трубку она положила на стол, теперь слабо слышна музыка, которую передают по радио.

«Утонченному эстету, который во всем соблюдает стерильность и ко всему в жизни прикасается лишь пинцетом, не очень-то приятно было снова и снова встречаться с Грунским. Какое там приятно! Надо бы спросить его, как долго он мыл руки после каждой такой встречи!»

— Майор уже ушел, звоните завтра.

— Подождите, не кладите трубку! Мне необходима совсем простая информация. Из вашей электроники вы ее получите за полминуты, а мне сэкономите недели.

— Ваш шифр?

— Мы с майором знакомы лично, поэтому я и хотел поговорить с ним. Шифр в данном случае не имеет никакого значения: я звоню не из своего кабинета. — Для вычислительного центра шифр и номер телефона образуют одно целое, при помощи которых в срочных случаях мы можем получить и более важные сведения. — Я же не прошу вас разглашать государственную тайну, меня интересует обыкновенное дорожное происшествие и где найти следователя, который этим занимается!

— Скажите, а Ивар, — голос девушки вдруг становится нерешительным, — Хинтенберг вам не звонил еще?

Ах вот откуда я знаю этот голос!

— Он слишком большой, поэтому с ним ничего не может случиться. Во всяком случае, на этот раз ничего! Запишите, пожалуйста, номер телефона, — я диктую, глядя на прикрепленную пластинку (под слоновую кость), на которой тушью красиво выведены цифры номера.

Профессор медленно перемешивает ложечкой чай в чашке, движения его плавны и размеренны, но я вижу, как на его щеках вспыхивают и гаснут красные пятна. Как у Винарта.

«Почему он не догадывается, что мой визит связан с Наурисом? Со вчерашнего дня тот находится в управлении, в изоляторе предварительного заключения. Должно быть, родители уже привыкли к тому, что он часто по ночам не бывает дома. Им, наверно, надоело говорить с ним на эту тему и они предоставили судьбе самой решать за него, надеясь, что ничего ужасного не случится. Но случилось. Все же случилось. А может, они настолько свыклись с мыслью, что катастрофа неминуема, что смирились и уже не в силах ей противостоять?»

— Профессор, а вы не задумывались над тем, что остальные ребята могли заметить номер вашей машины?

— Я даже не думал об этом. Разве что позднее. А тогда я вообще не думал ни о каком номере. Мне только хотелось поскорее уехать. Будто можно сбежать от того, что случилось! Как проснуться и тем избавиться от ужасного кошмара. — Помолчав, он продолжал: — Если я должен что-то написать или следовать за вами, то говорите.

И я снова упускаю возможность встать и увести его за собой.

«Нет, он, наверно, еще не осознает серьезности случившегося. Наказание, к которому он приготовился, — оно ему неприятно, о, как оно ему неприятно! — вовсе не из уголовно наказуемых. Он приготовился к тому, что его будут стыдить, увещевать — так стыдят мальчишку, который с немытыми ногами залез в постель на чистые крахмальные простыни. И бежал он тогда не от уголовного наказания, а от того, что его будут стыдить и журить».

— Что сказал ваш мастер-печник?

— Ему-то что говорить! Не он ведь был за рулем. Он прекрасно видел, что я нисколько не виноват. Когда мы отъехали уже с километр или больше, я сказал, что надо вернуться назад, вдруг нужна помощь, но он отговорил меня — пострадавший, мол, был не один, неподалеку в кафе есть телефон, а до районной больницы всего три-четыре километра.