Наркевич унизился передо мной, и теперь его прорвало огромным и бурным потоком слез бессилия, который способен снести дамбы, выйти из берегов и смыть легкие постройки. Наркевич не привык к поражениям даже задним числом. Теперь он обвиняет всех — общество, в котором такой Грунский мог процветать, милицию, которая таких грунских не вылавливает. Раза три или четыре профессор прерывает свою страстную речь и спрашивает меня, знаю ли я, кто он и где работает.

И странно — постепенно он действительно вырастает в моих глазах, становится больше и значительнее, а я чувствую себя, как подпасок, которого отчитывают.

Кажется, об убийстве Грунского он даже не подозревает.

«Может быть, Кирмуж врет? А деньги? Ведь Наурис получил деньги! Хотя… Конечно, Винарт не говорил профессору: „Ваше пожелание выполнено — Грунский убит“. Скорее, он сказал так: „Все в порядке, он вас больше не будет тревожить!“ И Наркевич, конечно, не стал опускаться до выяснения, что же произошло с ничтожным алкоголиком, которого он ненавидел из-за бесконечных унижений. Ненавидел его уже за то, что был вынужден с ним встречаться и говорить. Требования Грунского наверняка росли и становились наглее — с каждым новым переводом Наркевич все сильнее запутывался в расставленных сетях. А может быть, не интересовался потому, что боялся узнать слишком много?»

— Если не возражаете, профессор, давайте вернемся к деловому разговору.

— Кирмужа оставьте в покое. Я за него ручаюсь, — бросает Наркевич, словно приказывает. Должно быть, обычно его приказы выполняют.

Нет, этого уже не допросишь в нашем маленьком и узеньком кабинетике — ему это покажется несерьезным, формальным.

— Винарт Кирмуж обвиняется в соучастии в убийстве.

— Глупости!

— Я бы на вашем месте не говорил столь категорично. Кирмуж сознался.

Стоя, профессор крутит чайной ложкой в чашке, хотя сахар, наверно, давно растворился. Он нервничает.

— Кирмуж — друг моего сына Науриса, — взгляд Наркевича суров и остр, как клинок, приставленный к моему горлу. Будто требует от меня признания.

— Да, я знаю, — отвечаю совершенно спокойно, даже скучным голосом.

— Откуда вы это знаете? Кто вам это сказал?

— Уважаемый профессор! Мне поручили зайти к вам и выяснить некоторые вопросы. У меня работа такая. — Я выдерживаю паузу и слегка улыбаюсь. В надежде, что напряженность немного рассеется. — А вы хотите поменяться со мной ролями.

— И все же! Меня это очень интересует.

«А может, у него на уме только сын и был все время?»

— Соучастие в убийстве… В чем оно проявляется? Один бьет, другой стоит рядом?

— Формулировка примерно такая: определенное действие или бездействие каждого участника… Но мы снова уклонились от темы и никак не продвинемся вперед. Скажите, у вас дома есть хлороформ?

— У меня в доме есть разные медикаменты.

— На сей раз меня интересует только хлороформ.

— Есть. Конечно.

— Вы могли бы его показать?

— Всю бутылку? Ничем не примечательная прозрачная жидкость.

— Буду крайне признателен.

Пожав плечами, он выходит, сказав, что шкафчик с лекарствами находится в комнатке за кухней — там прохладнее.

Я поступаю как дилетант, но у меня уже нет другого выхода. Во всяком случае сейчас другого выхода не вижу. Не могу же я идти за ним следом! Вместо того чтобы дождаться Ирину Спулле, которая с понятыми составила бы опись бутылки, содержащей хлороформ, я допускаю, чтобы профессор подошел к шкафу с медикаментами сам.