Я подмигнул Марии: мол, не придавай значения комплиментам этого старого лиса.

— Жаль будет расставаться, — заключил Боби. — Ваше здоровье!

Каждый понял тост по-своему. Кроме нас с шефом, никто в зале не знал, что взрыва не будет.

Ели молча. Чувство одиночества навевали печальные звуки оркестра. Я поглядывал на Марию и видел по глазам, что она понимает меня без слов: скоро мы будем вместе.

— Что они играют? — спросил шеф официанта.

— Кажется, «Ночь нежна».

— Это негритянский блюз, — пояснил Голдрин. — «Как ночь нежна… Но здесь темно…»

— Будет светлее… Бари, — шеф нагнулся ко мне, — сделайте вид, что снимаете наш стол, а потом — валяйте дальше…

Я поднялся, отошел, нацелился в лицо Марии. Она улыбалась мне.

— Еще шампанского! — громко попросил Боби, и в ту же секунду свет погас.

Что-то случилось на сцене. Оборвалась мелодия. Взревел какой-то инструмент. Послышались звуки падения, возня, крики и ругательства.

Зажглись люстры.

На сцене — финал полицейского детектива: победители и побежденные. Инструменты, ноты, пюпитры разбросаны по полу. В считанные секунды люди Боби, сидевшие неподалеку, надели на музыкантов наручники.

— Зачем это? — прозвучал в тишине глухой голос. Голдрин поднялся с места. Глаза его пылали.

Боби, не обращая на него внимания, подал знак, и полицейские повели оркестрантов прямо по проходу мимо нашего стола. Каждого арестованного сопровождали двое.

Первым вели композитора и дирижера.

— Рэм Эдинтон, — назвал его имя шеф.

Тот бросил в нашу сторону презрительный взгляд и громко сказал:

— Нет!

— Да, это вы, Эдинтон!

— Нет! — дерзко ответил Эдинтон, словно не был похож на свое изображение на афишах.

— Саймс… — медленно произнес шеф очередное имя.

А тот отвечал так же странно:

— Нет!

— Остерн…

— Нет!

— Далем…

— Нет!

Я мучительно соображал: что это — упрямое отрицание преступников или яростное «Нет!», которое писали в дни жаркого лета взбунтовавшиеся цветные на имуществе белых? Впрочем, не все ли равно, раз террористы схвачены и Большой Джон целехонек! Черт их разберет — эти дурацкие отношения в этой большой дурацкой стране!

Да, Боби знал всех в лицо. Всех двенадцать. Десять из них были цветные, двое белые! Но и они бросили презрительное «Нет!». Через несколько часов с помощью моей камеры их будет знать мир.

Лицо Боби было жестким, я бы сказал — даже страшноватым.

За период короткого знакомства мне казалось иногда, что чикагский шеф как бы сошел с ранних картин Нормана Рокуэлла, живописавшего почти три четверти века быт Америки. Не раз рисовал он добродушных, сильных, подтянутых полицейских рядом с любознательными и восхищенными мальчишками… Нет, Боби был совсем другим при исполнении служебных обязанностей. В одной из последних работ Рокуэлла четыре охранника ведут черную первоклассницу к школьным дверям мимо разъяренной толпы расистов (такой случай действительно был в Алабаме). Толпа на холсте не присутствует, не видны лица охранников, но их напряженные позы, шаг десантников, руки, готовые в любую минуту выхватить оружие, точно рисуют образ полицейского в самый напряженный момент. На стене — кровавое пятно от брошенного помидора.

Точно такое лицо сейчас у Боби. Неприятное выражение. Как будто он чует близкую кровь и сдерживает себя изо всех сил, чтобы предостеречь насилие.