Кладовка для брюквы простиралась в ширину больше, чем в глубину, и была довольно высокой — в два человеческих роста. К задней стене были прикреплены решетки, на которых когда-то хранилась брюква: подобные паутине, эти полки поднимались до самого потолка. Все трое, один — в мимолетном замешательстве, другой — с покорностью, а третий — с привычным уже недоумением, приостановились в дверном проходе, потому что между дверью и полками едва хватало места, чтобы стоять прямо.

— Вы останетесь здесь, — сказал Ханс-Юрген. — Позже вам принесут солому и еду. Можете, если надо, оторвать эти полки.

Когда он направился назад в часовню, то за спиной у него раздались сначала неуверенные, а потом более решительные звуки, свидетельствовавшие о том, что крушение деревяшек началось.

Бернардо отодрал последнюю решетку, они прошли в глубь чулана и уселись на пол. Здесь пахло сухой гнилью и куриным пометом. И было почти совсем темно.

— Ничего! — наконец воскликнул Бернардо. — Как же так — ничего?

Сальвестро поднял на него отсутствующий взор.

— Не совсем ничего, — пробормотал он себе под нос.

— А что тогда? — спросил Бернардо.

Сальвестро не ответил. Он подсчитывал в уме: можно продать канат. Кажется, по субботам в Штеттине бывает ярмарка. Сегодня воскресенье. Надо вернуть Эвальду лодку и забрать в сарае башмак Бернардо. Амбары, дровяные сараи, пещеры, конюшни, биваки; приходилось ему ночевать и в лесах, под открытым небом. Теперь вот кладовка для брюквы. На протяжении всего пути от Прато они привыкали спать на земляном полу, но раньше двери были открыты и они видели хотя бы вязанки хвороста, утонувшее в грязи поле. Не такой уж роскошный вид, конечно. Но здесь, в этой темноте, да еще в мыслях полная сумятица… Да, вот ведь дела. Он ощупал шишку на голове, которая снова начала болеть. Бернардо поерзал, чтобы выпустить накопившиеся газы. Сальвестро глянул на товарища: тот ковырял пальцем землю и не смотрел на него.

— Тут неподалеку рынок, продадим канат, хватит на несколько вполне приличных ужинов. Это для начала.

Молчание.

— Слушай, Бернардо. Монахи выудили нас вовсе не для того, чтобы держать в чулане. Может, мы им тут нужны как работники. Так что сможем здесь перезимовать, а весной…

— Мне здесь не нравится, — отрезал Бернардо. — Мне здесь с самого начала не нравилось и сейчас тоже не нравится. — Он помолчал, подумал. — Дерьмовая дыра.

— Может, и дерьмовая, зато здесь есть и крыша, и стены…

— Тот рыбный сарай тоже был дерьмовой дырой. Мне все едино, там ты родился или еще где. Весь остров — дерьмо, и болото, в которое мы попали на материке, перед тем как перебраться сюда, — дерьмо, а сейчас мы в самом большом дерьме очутились…

Сальвестро безо всякого интереса слушал, как Бернардо перечислял пивнушки, деревни, придорожные харчевни и военные лагеря, служившие им приютом по мере бегства на север: одни он называл «дерьмовой дырой», другие — «настоящей дерьмовой дырой». Свой экскурс Бернардо начал с «того болота, в которое ты нас завел, когда мы только из Прато выбрались». В нем они провели первую ночь, распростершись на зыбкой трясине и слушая выкрики солдат из отряда полковника, которые обыскивали растительность вокруг топи; они не решались двинуться до самого рассвета, пока не разглядели относительно безопасной тропы; затем последовало перечисление всех ужасных схронов, где они прятались после того, как за ними бросилась в погоню целая деревня (как там она называлась? Ала? Или Серравалле? Еще до Тренто и уж точно еще до того, как начались горы…), а как им было не прятаться, если Бернардо спер в той деревне лебедя, и они забрались в силосную башню, и хотя башню трудно назвать дырой, все-таки, учитывая, что в башне той хранился навоз, она уж точно была дерьмовой… Сальвестро про себя отметил, что на сей раз характеристика, выданная его товарищем, себя оправдывала.