|
Лебедь оказался восхитительным, хотя «дерьмо» в той конкретной «дерьмовой дыре» — будучи настоящим дерьмом, — придавало слабый, но неискоренимый аромат всему остальному: застарелому запаху пота, жиру, на котором они жарили птицу, крошкам, которые они, пытаясь стряхнуть с одежды, скорее втирали в нее, пивной пене, молоку… Поначалу молоко выглядит так невинно, но дай ему пару дней постоять на жаре, и вонять оно станет еще хуже, чем блевотина. Забавная это штука, молоко. А потом, много позже, — чертова селедка… И под воспоминаниями обо всех этих запахах — память о том, как пахла женщина из Прато. Тот запах впитывался в него, ее холодная, как у рыбы, плоть высасывала тепло из его плоти. Тот запах. Прато. Лучше не вспоминать.
Он снова прислушался: ламентации Бернардо набирали обороты, гиганта швыряло то на север, в Германию, то отбрасывало назад, в Италию, или наоборот, цизальпинские пастушьи хижины перемежались с крестьянскими домами Франконии, безымянные скопления лачуг — с грандиозными ярмарками Нордмарка, и в этом пересказе прослеживался их зигзагообразный путь на север, вот только у Бернардо были свои ориентиры: были ли они сыты? было ли им холодно? приходилось ли убегать? Голод, холод, собаки — все это в воображении Бернардо обретало гигантский размах. Для него же их путешествие было всего лишь бесконечным преодолением различных препятствий и неудобств. Товарищ его никогда по-настоящему не понимал, что они двигались к определенной цели, что их путь имел конечный смысл, и когда они наконец сошли с лодчонки, перевезшей их через Ахтервассер, и Сальвестро сказал, что, мол, все, прибыли, добрались наконец, Бернардо даже онемел от благодарности и удивления, словно ребенок, которому вручили подарок настолько грандиозный, что он не мог о нем и помыслить, а получив его, просто не знает, что с таким чудом делать. «Здорово, мы здесь! Мы наконец здесь!» — снова и снова восклицал он, пока они пробирались через остров к его северному берегу. «А теперь скажи мне, — твердил он, расплывшись в улыбке на берегу и глубоко вдыхая морской воздух, — где он, этот город?» — …а Нюрнберг, Нюрнберг! Еще одна дерьмовая дыра… Сальвестро ковырял в носу. Ради его собственного спасения, ради спасения их обоих — потому что он не знал, насколько далеко такой человек, как полковник, решит их преследовать, а значит, не мог знать и того, когда именно их бегство превратится в путешествие, а увалень Бернардо упрется и решит остановиться, — он, Сальвестро, просто опускал некоторые факты, иначе не из чего было бы свить веревку, при помощи которой он тащил Бернардо на север. Выбравшись из лощины, по которой шла дорога от Фрайбурга до Дрездена, он указал на спускавшуюся к реке долину и на высокие городские стены на том берегу: «Когда мы доберемся до острова, Винета будет примерно вот на таком расстоянии». Они остановились на окраине большой деревни, называвшейся Плауэн, и старик, давший им напиться, рассказал, что много-много лет назад деревня одолжила свое имя большому городу — мимо которого они прошли несколько дней назад, — да так и не получила его обратно. Старика это до крайности злило. Часом позже они перебрались через Эльбу и пошли по узким, запруженным народом улицам. «Примерно вот на таком расстоянии…» Он не лгал, но разве то, что он говорил, было правдой? Бернардо разглядывал бескрайнее серое море, с юго-востока до северо-запада, и наконец его взгляд зажегся надеждой: сначала он увидел Грейфсвальдер-Ойе, а за ним, на Рюгене, Гёренские высоты — они были хорошо видны за равнинным Узедомом. Но ничто из этого не напоминало обещанный Сальвестро город, а Сальвестро показал совсем в другую сторону. Там был мыс, на вершине которого кое-как прилепились несколько каменных строений. Разве это город? А за мысом простиралось море… — Где он? — Там. |
