Все мы с вами и каждый из нас в отдельности, между прочим, имеем честь принадлежать к народу, которому в силу кое–каких особенностей его исторического пути выпала миссия нравственного строительства; вы, разлюбезные мои современники, вы, единокровные мои братья и сестры, между прочим, отвечаете перед миром и историей за дальнейшую духовную эволюцию человека, а послушаешь ваши речи — <sub>и</sub> хочется удавиться…
— Это что еще за буддизм? — с некоторым возмущением спросил ярославец Лужин.
Никто ему не ответил.
Вообще поскучнел народ, поскучнел и начал потихоньку расходиться. Когда уже в кухне не осталось почти никого, Белоцветов подошел к Алексею Саранцеву и спросил:
— Послушайте, что это с вами были за мужики?
— Какие мужики? — удивился Саранцев.
— Ну, эти двое в темных костюмах, с панихидными рожами — случаем, не родня?
— Да что вы, батенька, какая родня! — отвечал Саранцев. — Один похоронный агент, а другой — водитель этого самого… катафалка.
— Гм… — промычал Белоцветов. — Интересно, а с какой стати они пожаловали на поминки?
— А я почем знаю? Может быть, им скучно стало от их скорбных дел, а может быть, просто захотелось перекусить…
Чинариков заметил:
— Удивительно, что вы еще могильщиков не позвали.
После того как и Саранцев ушел, в кухне остались только Чинариков с Белоцветовым да еще Петр Голова, который по обыкновению болтал ногами, сидя на табурете. На лице у него светилась какая–то радостно–пакостная гримаса.
— Ну что скажешь, Петро? — обратился к нему Чинариков с праздным вопросом и задумчиво подмигнул.
— Я вот что могу сказать, — отозвался Петр, — вы ничего не знаете, а я знаю…
Чинариков с Белоцветовым насторожились и с нервным вниманием уставились на Петра. Петр молчал и издевательски улыбался.
— И что же ты, интересно, знаешь? — спросил Белоцветов. — Ну давай говори, не тяни резину!
Петр из вредности еще немного помедлил и сообщил:
— Я знаю, кто тогда сидел в ванной.
— Кто? — вскричали Чинариков с Белоцветовым,
— Да Митька Началов, кто же еще!
— Что же ты раньше–то молчал? — с досадой спросил Чинариков.
— Просто не хотел говорить, и все.
— А сейчас захотел?
— А сейчас захотел.
Белоцветов сказал:
— Ну тип!..
— Еще я знаю, кто испортил книжку про серебряное копытце. Любка, дурында такая, испортила мою книжку.
— Во дает подрастающее поколение! — возмутился Чинариков. — Родную сестру заложить — раз плюнуть!
— Слушай, Василий, — сказал Белоцветов. — Нужно идти разбираться с нашей золотой молодежью. Уж если мы с тобой взялись за это дело, нужно его довести до победной точки.
Чинариков сказал:
— Ну!
В кухне появился Петр Петрович Лужин.
— Кто меня звал? — спросил с неприязнью он. — Кому я понадобился на ночь глядя?
В ответ Белоцветов пожал плечами и молча увлек Чинарикова в коридор. Но только они миновали колено, соединявшее кухню с жилым пространством, как им открылось жуткое зрелище: неподалеку от входной двери матово светилось привидение Эрнеста Хемингуэя.
В коридоре чувствительно припахивало паленым. С полминуты приятели стояли, пошевеливая ноздрями, и хранили трепетное молчание. Первым пришел в себя Чинариков, как и положено записному материалисту: деланно твердым шагом он двинулся в сторону привидения, дошел почти до самой двери на лестничную площадку, взял вправо, приблизился к старинному зеркалу, зачем–то пощупал его ладонью и весело закричал:
— Иди сюда, не будь чем щи наливают!
Белоцветов явился на зов и нарочито засунул руки в карманы брюк. |