Реализацию этого плана Голубь решил начать с посещения старого знакомого по зоне Семы Рафаловича, у которого намеревался разузнать о вероятных компаньонах в своем будущем предприятии. Рафалович освободился на два года раньше, чем он, и наверняка успел обзавестись новыми полезными связями. Предварительно созвонившись с ним, Стас убедился, что Сема по-прежнему в своей роли - знает все о всех и напичкан солеными анекдотами, как бочка сельдью. Но главное - он умел мастерски рассказывать их, благодаря чему был душой всех компаний и непревзойденным тамадой на пирах. Сема смешил до упаду не только своим голосом с неподражаемыми еврейскими выкрутасами, но и артистичной мимикой живого выразительного лица, всей своей маленькой нескладной фигурой с круглым пузом на коротеньких ножках и сужающимся кверху туловищем, с большой головой без шеи, что делало его похожим на пухлого снеговика, неумело слепленного дворовыми ребятишками из первого снега. Друзья называли Сему пузанчиком, злые языки - жертвой цивилизации, что, однако, не мешало ему слыть у дам галантным кавалером.

В колонии Голубь сблизился с ним на почве общей склонности к нестандартной жизни и авантюризму. Эта склонность собственно и привела Сему за колючую проволоку. Подпольный цех, открытый им до перестройки на деньги, скопленные от перепродажи закордонного дефицита, работал день и ночь и все равно не успевал выполнять заказы на фирменную продукцию - модные женские сапожки и мужские туфли, которые шили золотые руки армянских мастеров."Ах, какая прелесть были эти армянские туфельки, - не раз вспоминал после суда Рафалович, - а стоили-то всего 75 рублей. Подумать только, и за это мне дали десять лет!".

В колонии он мечтал, как после освобождения снова возьмется за милое дело, которое по новым рыночным законам не только не преследовалось властями, но стало нормальным и даже почетным. Однако когда его, наконец, освободили, реальность оказалась совсем не такой, как он себе представлял. Чтобы начать свое дело, теперь нужен был намного больший стартовый капитал и самое главное предприниматель попадал в такой капкан налогов и всевозможных поборов со стороны контролирующих организаций, что шансов на выживание почти не оставалось. Пришлось отказаться от старой затеи и заняться перепродажей лекарств. На жизнь кое-как хватало, но примирение с бедностью было не в характере Рафаловича. Он не мог забыть те времена, когда можно было запросто слетать на вечер в Москву, приятно провести время в Большом театре, поужинать в ресторане и утром вернуться домой.

В сорок шесть лет Рафалович так и остался закоренелым холостяком и жил один в двухкомнатной квартире, довольно просторной и неплохо обставленной, но по-холостяцки неуютной.

Они встретились как добрые приятели.

- Значит ты так-таки совсем освободился? - спросил Сема, дружески хлопая Стаса по спине.

- Совсем, совсем.

- И больше туда не хочешь?

- А ты как думаешь?

- Я думаю, что такому фартовому фраеру, как ты, лучше сидеть в шикарном ресторане с кисками, чем на нарах

- Правильно думаешь.

- И все-таки ты освободился...

- Освободился, освободился, как видишь.

- И сразу ко мне?

- Сразу к тебе.

- Ко мне, значит собственной персоной. Очень тронут твоим вниманием. Но скажи, что ты хочешь - просто навестить старика Сему или, может, дельце какое есть?

- И то и другое.

- Тогда прошу к столу. У меня где-то завалялась бутылочка "Арарата".

Сема отыскал бутылку, разлил по стаканам коньяк и предложил тост за встречу. От выпитой жидкости у Стаса немилосердно засвербело в глотке.

- На какой помойке ты подобрал это пойло? - не выдержал он. Рафалович притворно заохал:

- Обмишулили сволочи, подсунули самопал!

- А ты все в своем репертуаре, Семочка, гляди, допрыгаешься, - пригрозил Голубь.

- Ей-богу не знал, купил в комке у хорошего знакомого за приличные деньги, - оправдывался Сема.