— Я знаю еще одного, кто знает, Мартин.

Мартин напрягся всем телом.

— И кто же это?

— Папочка мой. Он сам мне признался сегодня за завтраком.

Эбон проводил встречу с лидерами хиппи на заброшенном складе в нескольких кварталах от Международного торгового центра. В нескольких ярдах от задней двери лениво несла свои мутные грязные воды Миссисипи.

Если, конечно, к ним применимо слово «лидер», думал Эбон, разглядывая сидящую перед ним компанию. Их было четверо, и видок у них был тот еще.

Длинные волосы, чахлые бороденки у двоих, у третьего висячие усы, как у предводителя мексиканских крестьян Панчо Вильи, и настоящая окладистая борода у четвертого, которая придавала ему некоторое сходство с Иисусом Христом. Весьма пестрой была и их одежда: заношенные выцветшие джинсы в живописных заплатах, рабочие комбинезоны, сапоги и матерчатые тапочки, а один, тот самый бородатый Иисус, заявился вообще босиком. Все четверо щеголяли замызганными рюкзаками. Воняли они неимоверно — тошнотворный приторный запах немытых тел и самой дешевой низкопробной марихуаны. Эбон не стал утруждать себя попытками разобраться, кого из них как зовут.

Молодых белых революционеров Эбон едва терпел и относился к ним с величайшим презрением. Он считал их пропащими выродками и наркоманами. Ведь это как нужно не уважать самого себя, чтобы напрочь забыть о чистоплотности, да и ленивы они, по его мнению, были настолько, что не желали даже почесаться, когда их грызли ползающие по ним вши.

Он готов был согласиться, что хиппи в свое время помогли делу чернокожего братства, иногда сами того не подозревая, иногда сознательно, когда в шестидесятые годы по Югу прокатились марши за гражданские права.

Однако, с точки зрения Эбона, время революционных хиппи прошло. Уж слишком долго они маршировали под набившими оскомину лозунгами вроде «Долой истеблишмент!» и «Долой свиней толстопузых!». Так долго, что надоели всем до тошнотиков.

Вопят «Долой конформизм!» во всю силу своих отравленных наркотой легких. А сами и есть конформисты — что в нарядах своих дурацких, что в своих лозунгах: вылитые роботы на несгибающихся ногах.

Да посмотреть хотя бы на этих четверых…

Тем не, менее Эбон без колебаний использовал хиппи, когда это было на пользу Лиге. Не допустить их шествия во время парада Рекса и было на пользу Лиге. Если хиппи выйдут завтра на улицы, это отвлечет какую-то часть внимания, пусть даже небольшую, от намеченной Лигой лежачей демонстрации.

Эбон намеренно не сел, по обеим сторонам его высились Эмбер и Грин. Жестом он пригласил четверку присесть на расставленные перед ним ящики.

Это давало ему выгодную позицию: смотреть на них сверху вниз и чувствовать себя полным хозяином положения.

— Мы с вами все революционеры, восстающие против существующего положения дел, — вкрадчиво начал он.

— В точку, приятель!

— Правильно говоришь!

— Обычно мы преследуем одни и те же цели, — продолжал Эбон. — Хотим низвергнуть толстопузых свиней и возвысить простой неимущий народ.

— Неимущий! Что верно, то верно, приятель!

— Но иногда мы путаемся друг у друга под ногами и только мешаем сами себе. Как вот в этот раз. — Голос Эбона зазвенел металлом. — Поэтому я и прошу вас отменить завтрашнюю демонстрацию.

— Погоди, погоди, приятель, мы как бы, понимаешь, уже все устроили, — вмешался «Панчо Вилья». — Все уже на мази. Дадим задний ход — легавые решат, что мы струсили. Они ведь нам уже как бы запретили. И подумают, что мы тормознули демонстрацию из-за того, что они нас припугнули.

— В принципе это не имеет значения, — возразил Эбон.