А теперь… Ева приоткрыла глаза, наблюдая за собственным отражением в огромном зеркале, висевшем слегка наискосок от ее кровати. Это зеркало явилось воплощением идеи Дэвида — он повесил его для нее месяца четыре назад. Опять этот ужасный Дэвид пробрался в ее сознание! Она опять почувствовала себя капризным ребенком, требующим предоставить ему звезды или луну во что бы то ни стало. Неужели все люди такие завистливые? Ну зачем ей Дэвид, когда она преспокойно обходилась раньше без него? Дэвид, Дэвид, Дэвид… Так вот сидеть и твердить его имя, как молитву, выкрикивать его громко и страстно. Он был ее Дэвидом всего лишь два месяца назад. И кто же с ним теперь? Отражение в зеркале внимательно следило за Евой. Так и есть — синяки под глазами. Соберись, Ева. Так больше нельзя. Посмотри, сколько у тебя всяких достоинств. Вот, к примеру, лицо. С ним, в общем, все нормально. Щеки, пожалуй, слегка впали (для съемок в самый раз) — слишком много вспоминаешь и мало ешь. Зеленоватые, как у газели, глаза (скорее, пожалуй, зеленые), каштановые волосы до плеч с медным оттенком. Прекрасные груди. Не слишком велики, но зато, спасибо, Господи, на месте. И длинные, стройные ноги, такие длинные, что никак их не пристроишь, сидя за журнальным столиком. Она снова стала играть в теннис, и это пошло ей на пользу. Дисциплина ума и тела — вот в чем она нуждается!

Ну почему я не могу выбросить Дэвида из головы? Смогла же я заставить себя перестать думать о Марке… Дорогой мой Марк, почему ты должен был умереть?

Сейчас Ева думала о Марке целеустремленно, о своей первой встрече с ним. Это был единственный способ прогнать мысли о Дэвиде. Насколько все-таки полезен Питер и его необременительные советы. Самоанализ для толпы. Добровольное промывание мозгов. Прекрати это, Ева! Сегодня суббота, и у тебя полно свободного времени. Вплоть до того момента, когда будильник затрещит в четыре тридцать утра в понедельник. Вспоминай Марка. Он, по крайней мере, был добр к тебе.

Она всегда обращала внимание на мужчин, которые были выше ее ростом. И она всегда ощущала его значимость хотя бы по тому уважению, которое все испытывали к нему, стоило ему только появиться где бы то ни было. В Марке была представительность, его нельзя было не заметить.

Ева демонстрировала модели платьев на благотворительном бале, который давали за две недели до открытия сезона в оперном театре Сан-Франциско. В тот вечер она чувствовала себя мерзко — ей во что бы то ни стало нужно было найти работу, настоящую работу. И хотя она перевелась из Беркли в Университет Сан-Франциско, ничего стоящего так и не подворачивалось. Стипендия стипендией, но ей была нужна такая работенка, чтобы хватало и матери отсылать, да и себе оставлять сколько-нибудь на жизнь.

— Март, я просто обязана найти хоть что-нибудь! Мистер Хиггинс снабдил меня действительно ценным рекомендательным письмом к издателю «Рекорда», но вот уже прошло две недели, а он все молчит…

— Не расстраивайся, все образуется. И сгони с лица это кислое выражение, ради Бога. Роль Виолетты совершенно не для тебя, помни об этом. А пока изволь показывать платьица, которые будет носить Беверли Силлз. Давай, девочка, иди работай.

Платье, которое Ева надела, было, в сущности, роскошным костюмом. На одну только юбку пошло с десяток ярдов материала, зато лиф прилегал плотно, оставляя открытыми руки и шею целиком. Ева вышла под веселые звуки вальса из «Травиаты» и сразу же увидела Марка.

Высокий, с серебристой сединой в волосах, он смотрел на мир пронзительными голубыми глазами, выделявшимися на загорелом лице с резкими, но привлекательными чертами. Костюм Марка по цвету гармонировал с его седой шевелюрой. Как только Ева встретилась с ним глазами, она сразу поняла, что он за ней наблюдает. До самого последнего момента Ева не знала, что за обедом их посадили вместе по его инициативе.