— Хватит с меня твоих советов, Питер. Погоди, скоро я сама начну требовать от тебя гонорары. Почему бы нам не превратить историю моего любовного бреда во что-нибудь сногсшибательное? Я, например, могу произносить голоском пай-девочки самые мерзкие непристойности, какие только знаю, а ты запишешь все это на свой крохотный магнитофонах — получится настоящая «бомба», уверяю тебя.

Питер перегнулся через столик, делая вид, что старается заглянуть ей в глаза, а сам в это время кончиками пальцев начал сильно и нежно массировать верхнюю часть ее бедер, стараясь размягчить ее скованную, напряженную плоть. Его настойчивость была вознаграждена, и Ева, легонько вздохнув, расслабила тело.

— Умненькая Ева. Она всегда говорит то, что надо, и в нужное время. Давай-ка покинем этот шикарный ресторан, поедем ко мне домой и займемся любовью.

— Гм… А там мне дадут поговорить?

— Сначала сношаться, дорогая. Все разговоры после.

В ту ночь Ева впервые наговорила на пленку то, что она впоследствии назвала «Записи Питера». Это была сознательная уступка Питеру, поскольку она так нуждалась хоть в какой-то помощи, а часто ходить в клинику к такому маститому психиатру, как он, ей было не по средствам. Впрочем, какие бы причины для игр подобного рода ни выдвигало ее услужливое подсознание, приходилось соглашаться с тем неоспоримым фактом, что сам процесс фиксации на пленку их с Питером любовных отношений вызывал у нее то чуточку извращенное возбуждение, которое она испытывала, когда Питер во время обеда в ресторане забирался ей под юбку.

Питер терпеть не мог слово «трахаться».

— Это похоже на термин из сферы механики, моя дорогая, — говаривал он, — но ты не машина, и я не машина. Пожалуй, «сношаться» звучит несколько человечнее, ты не находишь?

Питер и в постели был неплох. Очень сосредоточенный на собственных ощущениях, он тем не менее никогда не забывал и о Еве, и она получала свое сполна. Но он хотел, чтобы Ева в постели говорила непристойности, да еще предлагал записывать все это на магнитофон. До последнего времени она отказывалась от записи — с какой это стати она должна увековечивать на пленке свои вскрики, возгласы и прерывистое дыхание?

По крайней мере, он ей честно рассказал о своей коллекции порнографических магнитофонных лент, а в последний раз, прежде чем они легли, сообщил, что магнитофон включен.

— Слушай, Питер, что ты делаешь со всеми этими записями? Ты что, снова их заводишь, когда остаешься один? И забавляешься со своей пипкой, слушая все это?

— Я — аналитик, Ева, — укоризненно говорил он. — Настанет день, и я создам из подобных записей своего рода коллаж, склейку, куда войдут голоса всех женщин, с которыми я имел близкие отношения. У каждого человека есть свое тайное желание, так вот, мое выглядит таким образом.

Ева не могла удержаться от смеха. Какой все-таки Питер душка! В сущности, он всегда ей по-своему нравился. Он был честен, не затруднял себя притворством, а поскольку она не являлась одной из его светских пациенток, никогда с ней особенно не миндальничал. И вот сегодня, наконец» Ева решилась проделать то, на чем всегда настаивал Питер. Сыграть в эту странную игру. А почему бы и нет? Может быть, в один прекрасный день Питер прокрутит эту запись Дэвиду. Вдруг это заставит Дэвида поревновать? Она почему-то была уверена, что Дэвид ее ревнует и все еще интересуется ее поступками. И, помимо всего прочего, записывая себя на пленку, Ева сознавала, что делает это и для себя тоже. Ведь могло же случиться так, что, прослушав пленку в следующий раз, она, в конце концов, доберется до причин своего уныния. Так сказать, терапия в стиле доктора Петри…

Запись первая.

— Питер! Эта проклятая штука вертится.