Казалось, он с удовольствием вынимал соломинки из волос Софи, когда она, закончив дела, выбиралась из приземистой хижины.

— Я вижу, из вас получится прекрасная жена, — заметил он мимоходом на третий день их путешествия. — На этот раз я сделал удачный выбор.

Софи постаралась скрыть свой восторг при этих словах и даже не улыбнулась.

— Судя по вашему замечанию, вы полагаете, у меня есть определенные качества, чтобы стать достойной женой фермера.

— Если отбросить все наносное, то, по сути, я и есть фермер. — Он оглядел ландшафт с гордостью человека, осознающего себя хозяином всего, что его окружает. — Хорошая фермерская жена меня бы вполне устроила.

— Вы говорите так, будто я когда-нибудь стану образцом совершенства, — тихо заметила Софи. — Но не забывайте, я уже ваша жена.

Он одарил ее дьявольской усмешкой:

— Нет еще, моя сладость. Но скоро будете. Гораздо скорее, чем вы думаете, мадам.

Все работники Эслиштон-Парка были прекрасно вышколены, и Софи внутренне вздрагивала, когда слуги чуть ли не кидались со всех ног, выполняя приказание Джулиана. Они явно побаивались нового хозяина, но в то же время гордились службой такому важному человеку.

Они слышали рассказы о его горячем жестком характере от кучера, конюха, слуги и горничной, сопровождавших лорда и леди Рейвенвуд, и не хотели бы испытать этот характер на себе.

Итак, медовый месяц проходил своим чередом. Единственное, что немного огорчало Софи, — это то, как незаметно, но весьма искусно Джулиан очаровывал ее по вечерам.

Само собой разумеется, он не собирался проводить три месяца в холодной одинокой постели. Он надеялся, что соблазнит ее гораздо раньше условленного срока. Но все бы так и продолжалось, если бы она не заметила его растущего пристрастия к послеобеденному вину. Причина ее тревоги была и в том, что она ощущала, как послушно отзывается на его все более интимные поцелуи перед сном. Если бы она смогла справиться с собой, то не сомневалась бы, что Джулиан не нарушит если не дух, то букву данной клятвы. Она надеялась, что гордость не позволит ему силой увлечь ее в постель.

Но ее беспокоило все усугубляющееся пристрастие к портвейну. Уже возникло предчувствие надвигающейся опасности. Она прекрасно помнила ту ночь, «когда сестра Амелия вернулась с одного из тайных свиданий вся в слезах и объяснила, что пьяный мужчина способен к насилию и ведет себя как животное. Мягкие белые руки Амелии в тот вечер были покрыты синяками. Софи в ярости требовала назвать имя любовника, но Амелия наотрез отказалась.

— А ты рассказала своему распрекрасному любовнику, что уже несколько поколений Доррингов — соседи Рейвенвудов? Если дедушка узнает, что происходит, он сразу отправится к лорду Рейвенвуду и положит конец безобразию.

Амелия залилась слезами.

— Именно поэтому я и постаралась, чтобы мой любовник не узнал, кто мой дедушка. О Софи! Разве ты не понимаешь! Я как раз боюсь, что, если мой возлюбленный обнаружит, что яДорринг и наш дед такой давний сосед Рейвенвуда, он больше никогда не захочет со мной встречаться.

— Так ты предпочитаешь, чтобы твой любовник издевался над тобой? Лишь бы не раскрылось, кто ты? — не веря своим ушам, спросила Софи.

— Ты не знаешь, что такое любить, — прошептала Амелия и, пока не заснула, сотрясалась от рыданий.

Софи прекрасно сознавала, как ошибалась Амелия. Она знала, что такое любить, но пыталась совладать с опасными эмоциями. Она-то уж постарается не повторять ошибок бедной Амелии.

— Милорд, у вас проблемы со сном? — спросила Софи.