Оставшись один, Дастин с удовлетворением констатировал, что предпринял необходимые меры для обеспечения собственной безопасности, как он и обещал Олдриджам. Дастин вернулся к мыслям, занимавшим его всю прошедшую ночь и сегодняшний день: Николь… время, проведенное в хижине… мечты, которыми они обменивались…

Тяжело вздохнув, Дастин потянулся за чашкой кофе.

Он солгал бы себе, если бы взялся отрицать, что мысли его не вертятся вокруг тех восхитительных мгновений.

Волна нежности захлестнула Дастина. Он сказал Николь, что она — чудо, и так в действительности было, но не меньшим чудом было возникшее между ними чувство, которое совершенно изменило представление Дастина о страсти, какую он знавал прежде. Подернутые дымкой страсти глаза Николь, абсолютное доверие к своему партнеру, трогательная наивность — разве это не чудо? В тот миг не было места сомнениям, между ними не существовало никаких преград. Были лишь он и она да открывшееся им обоим восхитительное чувство. Правда, Николь была чересчур неопытна, чтобы почувствовать разницу между занятием любовью и заурядным сексом. Но благодаря Николь это смог сделать Дастин. И контраст оказался поразительным. Вопрос в другом: Николь готова отдать ему свою невинность, но потом сама же может возненавидеть себя за это.

Помрачнев, Дастин допил кофе, борясь с тревогой, угнетавшей его все долгие часы до рассвета.

Какую душевную травму получила Николь за те несколько мучительных минут? И как теперь Дастину залечить ее, победить в Николь чувство вины и сожаления, убедить в том, что это неизбежно должно было произойти?

Он не мог забыть, какой виноватой выглядела Николь, как ее страх перерос в стыд, даже когда они оделись. Более того, она открыто возложила вину за случившееся не на Дастина, а на себя — поступок столь же алогичный, как и ее уверенность в правильности своих действий. В результате Николь снова, хотя и невольно, воздвигла между ними эмоциональный барьер, который, несмотря на все усилия, Дастин так и не смог преодолеть ни в последние минуты, проведенные в хижине, ни по пути домой. Несколько раз он всерьез подумывал нарушить данное Олдриджу обещание и похитить Николь, чтобы вновь разжечь ее чувства, доставить наслаждение, навсегда оставить Николь рядом с собой. Боже, как ему хотелось избавить ее от угрызений совести, смятения, снова увидеть ее лицо, сияющее упоением!

Если кого и можно было винить, то исключительно его, Дастина. Ведь он достаточно опытен, чтобы предвидеть, как болезненно для такой целомудренной молодой женщины, как Николь, осознавать то, что случилось, а вернее, то, чего не случилось. Это было не похоже на Дастина, понимавшего, что, несмотря на всю прелесть физической близости, наиболее глубокое взаимопроникновение произошло еще до того, как они впервые прикоснулись друг к другу. Николь была слишком молода, слишком наивна, чтобы это уловить. И как бы Дастин ни стремился показать Николь прочность связующих их нитей, он понимал: она еще к этому не готова. Слишком рано было ожидать от нее отказа от сомнений и страхов, рано требовать принятия окончательного решения.

И все же он выпустил ситуацию из-под контроля, прекрасно понимая, какой ценой придется за это платить. За их первый вечер наедине, за первые мгновения их интимной близости вся вина лежит на нем. Его совершенно не утешала мысль, что Николь была столь же неистова в своем желании, как и он, что она еще полнее раскрывалась от каждой его неистовой ласки. На самом деле это заставляло Дастина чувствовать себя подлецом. Ведь он прекрасно понимал, что Николь впервые ощутила вкус страсти, потерялась в новых для нее ощущениях, таких острых, каких она никогда до того не испытывала. Господи, да ведь она раньше ни разу не целовалась! Она не обладала умением контролировать силу своего желания. Дастин был в этих делах ветераном, Николь — новобранцем. Дастин отвечал за установление пределов, а он этого не сделал.