На кушетке, накрытая вытертым одеялом, лежала старая женщина.

Что-то в ее лице было общее с Аленой.

— Входите, входите, я совсем не встаю, — проговорила она плачущим голосом.

Комната их, особенно по контрасту с предыдущей, показалась Турецкому идеально чистой. Окно было открыто хотя и в заросший, но все же сад.

— Так вы из собесу? — неожиданно спросил старик.

— Я следователь по особо важным делам из Москвы. — Турецкий старался говорить громче.

— Что теперь следовать, раньше надо было следовать, когда жива была. А теперь вас хоть тыщи будут следовать, Аленку не возвернете. — Старик говорил ворчливо.

— Мы из собеса человека ждем, чтоб акт составил на нас, — объяснила мать Алены Ветлугиной.

— Какой акт? — удивился Турецкий.

— Чтобы в богадельню отправили. Куда мы с ним теперь-то? Одна не ходит, другой не слышит. Кто нас теперь кормить будет? Так Аленка посылала… А там хоть супу горячего нальют…

Узнавать что-либо о Ветлугиной здесь было, пожалуй, бесполезно. Но Турецкий на всякий случай спросил:

— У вас какие-нибудь письма недавнего времени от дочери сохранились?

Удивительно, но старик расслышал.

— А, какие там письма, — сказал он, махнув рукой. — Левка все пожег на растопку. Как ее не стало, так совсем распоясался. Вишь, за три дня во что дом превратили. Теперь себя хозяином считает.

— Он вас не обижает, ваш племянник? — спросил Турецкий.

Старик снова не понял, и отвечать взялась мать.

— Ну как сказать «обижает»? С дружками там пьет, бузотерит, но к нам хулиганства не допускает.

— Может, его отсюда вон? Я могу устроить.

— Не надо! — испугалась мать Ветлугиной. — Его выгоните, кто ж кормить нас будет. Раньше Аленка присылала, а теперь, как ее нет… И раньше я посильней была, как-никак по дому ходила, готовила. И себе готовила, и деду. А теперь, как до нас эта весть дошла — я все лежу, у него — руки-крюки, одна теперь надежда — на Левку.

— Подозрения у вас какие-нибудь есть? Кто мог убить дочь? — спросил Турецкий.

— Какие тут у нас подозрения, — отмахнулся старик, — это у вас там в Москве подозрения.

— Лева, ваш племянник, из Москвы когда вернулся, не помните?

Старики принялись обсуждать, когда Лева ездил в Москву.

— Ну по крайней мере, до гибели или после?

— До гибели, задолго до гибели, — наконец проговорил старик. — Он в день, когда ее убили, тут в вытрезвителе сидел. Подрался с парнями, его и посадили.

Крепче алиби не бывает.

— А уж мы как узнали, так… — мать не договорила и залилась слезами.

— Может, собес поможет, — снова проговорил дед.

— Да какой собес! — воскликнул Турецкий. — У нее в Москве квартира осталась.

— Да что нам эта квартира, — махнул рукой Николай Фомич. — Она нас уж звала-звала, ездили мы к ней в гости. Не хочу я там жить, в этой Москве. Дышать нечем, стакана воды даром не выпьешь. Мы со старухой думали и так, и эдак И решили остаться дома.

— Да вы не понимаете, — сказал Турецкий. — Квартира приватизированная. А вы, как родители, ее единственные наследники. Можете ее продать и тут купите себе новый дом, а этот можете Левке отписать, если уж на то пошло.

— Ну разве что… — Николай Фомич еще не очень понимал, о чем говорит столичный следователь.