Он старался ступать бесшумно и успел решить про себя: если в двери окажется глазок, он к нему и близко не подойдет. На подступах к пятому этажу у него заурчало в животе. Глазка в двери не было. На всякий случай Олег принял независимый вид и проследовал дальше наверх, не бросив липшего взгляда. Чердачную дверь перегораживала стальная решетка, запертая здоровенным висячим замком. Олег потрогал замок, убеждаясь, что он заперт, и двинулся обратно. Он вдруг сообразил, что зря поперся сюда. Надо было сразу же ретироваться после разговора с бабулькой. И не обязательно поднимать всеобщий переполох, а просто сообщить Александру Борисовичу: так, мол, и так, что-то вроде наметилось, но надо проверить… Да и то лучше было бы сделать сразу же, после разговора с потерпевшим. Так нет, отличиться, видите ли, захотел. Доложить этак небрежно: а я вам тут между делом Скунса нашел.

Русский человек, как известно, задним умом крепок. Спускаясь обратно на пятый этаж, Олег уже понимал, что сотворил эпохальную глупость. Оставалось только надеяться, что пронесет. Он крадучись миновал заветную дверь и удалялся на цыпочках, готовый припустить бегом, когда дверь за его спиной отворилась с беззвучной стремительностью ловушки. Юный сыщик успел только уловить некоторое изменение света, ибо дверь частично перекрыла залитое солнцем окно. Олег мгновенно взопрел от ужаса и начал оборачиваться, но предпринять ничего не успел, даже не смог заслониться вскинутыми руками. На сей раз его никто не собирался щадить. Сильный удар в шею мгновенно погасил сознание. Невысокий, очень крепкий светлоглазый мужчина не дал обмякшему телу упасть. Он сгреб Золотарева в охапку и уволок его внутрь квартиры. Дверь снова закрылась, ригели двух замков плавно и бесшумно скользнули в проушины. На лестнице вновь стало совсем тихо, только дрожали в солнечном луче потревоженные пылинки. Хамелеон слопал любопытную муху, втянул не дающий промаха язык и снова затаился на ветке, сливаясь с листьями и древесной корой.

Гринберг оказался вальяжным представительным мужчиной, одетым тщательно, хотя и без бьющей в глаза роскоши. Был в нем какой-то неуловимый лоск, свидетельствовавший о том, что этот человек родился и воспитывался не в российской глубинке, и даже не в Москве, а в культурной, почти западной Риге.

Правда, сейчас картину несколько портила повязка на голове и несколько глубоких царапин на лбу.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — сказал он, когда Турецкий представился. — Вот видите, ехал к вам, а попал в аварию.

По-русски он говорил абсолютно правильно, без всякого акцента, но не употреблял никаких жаргонных словечек, которыми в последнее время стали грешить многие, в том числе и Турецкий.

— Как это произошло? — спросил Турецкий.

— Я сам до сих пор не понимаю, — пожал плечами Гринберг. — Я вообще-то стараюсь ездить аккуратно, никогда не превышаю скорость. И, слава Богу, пока ничего серьезного не случалось, хотя я, как вы понимаете, целый день в седле, — он снова улыбнулся одними уголками рта. — И вот на Садовом кольце я иду в крайнем левом ряду, потому что мне скоро поворачивать, из встречного ряда вылетает «Волга» и несется прямо на меня. Хорошо, я моментально сориентировался, круто взял вправо, благо там было пусто, и удар сделался скользящим. Но у моей «девятки» снесло обе двери, вы представляете, какой был удар! Меня бросило вперед, вот, — он указал на повязку, — разбил голову.

— А если бы он ударил прямо в кабину, как намеревался, было бы хуже.

— Наверно, — согласился Гринберг, — немного хуже.