|
Там под черной сосной, Над шумящей волной Друга спать навсегда положили.
– Нравится это вам? – спросила, быстро повернувшись лицом к Долинскому, Вера Сергеевна.
– Вы очень хорошо поете.
– Да, говорят. Хотите еще что-нибудь в этом роде?
– Я рад вас слушать.
– Так в этом роде, или в другом?
– Что вы хотите, Вера Сергеевна. В этом, если вам угодно, – добавил он через секунду.
Вьется ласточка сизокрылая Под моим окном одинешенька; Под моим окном, под косящатым, Есть у ласточки тепло гнездышко.
Вера Сергеевна остановилась и спросила:
– Нравится?
– Хорошо, – отвечал чуть слышно Долинский.
Вера Сергеевна продолжала:
Слезы горькие утираючи, Я гляжу ей вслед вспоминаючи… У меня была тоже ласточка, Сизокрылая душа-пташечка, Да свила уж ей судьба гнездышко, Во сырой земле вековечное.
– Вера! – крикнула из гостиной Серафима Григорьевна.
– Что прикажете, maman?
– Терпеть я не могу этих твоих панихид.
– Это я для m-r Долинского, maman, пела, – отвечала
Вера Сергеевна, и искоса взглянула на своего вдруг омрачившегося гостя.
– Другого голоса недостает, я привыкла петь это дуэтом, – произнесла она, как бы ничего не замечая, взяла новый аккорд и запела: «По небу полуночи».
– Вторите мне, Долинский, – сказала Вера Сергеевна, окончив первые четыре строфы.
– Не умею, Вера Сергеевна.
– Все равно, как-нибудь.
– Да я дурно пою.
– Ну, и пойте дурно.
Онучина взяла аккорд и остановилась.
– Тихонько будем петь, – сказала она, обратясь к Долинскому. – Я очень люблю это петь тихо, и это у меня очень хорошо идет с мужским голосом.
Вера Сергеевна опять взяла аккорд и снова запела;
Долинский удачно вторил ей довольно приятным баритоном.
– Отлично! – одобрила Вера Сергеевна. Она артистично выполнила какую-то трудную итальянскую арию и, взяв непосредственно затем новый, сразу щиплющий за сердце аккорд, запела:
Ты не пой, душа девица, Песнь Италии златой, Очаруй меня, певица, Песнью родины святой. |
