Жажда победы возникала у нее, только если мужик сам напрашивался, чтобы его наказать, то есть был несносен и строптив, разговаривал не столько грубо, сколько высокомерно и имел завышенную самооценку. Естественно, он должен быть не вульгарным трамвайным хамом, коих пруд пруди, а в нем должно иметься что-то такое, чему завидуют другие мужики и пускают слюни бабы. То есть трофей должен быть во всех отношениях достойным.

Одержать победу над мягким, как пластилин, инфантильным слабаком, невелика честь. А с бабниками она даже на соседних стульях не садилась. Циничные придурки, хоть флюидов и много испускают.

Но, для справочки, Надежда никогда не опошляла свой чистый спорт финальной близостью. Никаких кроваток в перспективе побежденной стороне не светило. Потому что понятно, что до кроватки ты ему королевна, а после — просто удобная подушка. Или подстилка, которой при необходимости можно наполировать штиблеты, и подстилка не пикнет.

На последнем этапе она всегда умела вырулить ситуацию в нужную сторону. Сафари заканчивалось тем, что Киреева вытирала прирученному зверю сопли, успокаивала, сулила нежную дружбу навеки и строгим тоном наставляла ценить жену, а тот кивал, соглашаясь, и смотрел на нее с тихим обожанием.

Давненько не испытывала она такого азарта. Со временем коллекционировать победы стало скучно. Все повторялось, и каждый раз все было однообразно и очень предсказуемо. Неинтересно. Неинтересный народ мужики. И легкоуправляемый.

Неужели ей вновь захотелось почувствовать свою силу? Скрутить этого тигра-людоеда? Только потому, что у него дома обнаружилась боксерская груша?

Заиграли магическим светом глаза. Губы сами сложились в улыбку, чья магия стоила магии глаз. Боясь выдать себя, она спешно решала, что ей со всем этим делать?

А, да что там! Нырнем? А нырнем. В конце концов, может, он меня и не заметит. Хотя зачем лукавить? Разве когда-нибудь не замечали тебя мужчины, которых ты назначала себе в жертву? Но прежде — дело.

Глава семнадцатая

Надежда стояла напротив разверстой ниши платяного шкафа и задумчиво смотрела внутрь на пиджачно-брючную стену. Лапин не обманул. У него действительно было много всего. Дюжина костюмов — это вам не хухры-мухры, это сила. Тут были костюмы шерстяные, на зимние холода, были из благородного шелка на весну и осень, были льняные на лето. И все без исключения они были серые. Серые — в смысле цвета, а не в смысле того бутика, в котором были приобретены. Здесь был костюм серо-коричневый, и серо-голубой, и серо-зеленый, а также мышино-серый, серый в рубчик, в полосочку, елочку и в серые конопушки.

Киреева была озадачена. Нет, она ничего не имела против этого чудного универсального цвета, но все же ей хотелось, чтобы они предстали перед жюри яркой парой, а не умеренно скромной, как интеллигенты из провинции.

Сама она одела маленькое темно-синее, почти черное, платье из велюрового трикотажа с кружевным воротником-стойкой под самое горло. Но платье имело спереди кокетку из тончайшей паутины синего шифона, достаточно глубокую, чтобы мужской взгляд не сразу мог от нее оторваться, а тесные шифоновые рукава до самых запястий дополняли интригующую картину. Платье едва закрывало колени и сидело на ней изумительно.

— А где у вас рубашки? — оптимистично спросила его Надежда, которая не торопилась признавать свое поражение и все еще рассчитывала соорудить ему образ из подручных средств.

Лапин гордо раздвинул соседнюю створку и махнул рукой в сторону ослепительно белых сорочек, которых было еще больше, чем пиджаков. Ни тебе черных, ни тебе красных, ни тебе в полосочку-клеточку.

— Галстуки показывать? — спросил он самодовольно, расценивая ее молчание, как комплимент.

— Скажите, Иван Викторович, а что-нибудь еще из одежды у вас есть? Что-нибудь менее… официальное? Что-нибудь поярче? — спросила его Надя с жаркой надеждой в голосе.