Ни есть, ни спать давно не хочется.

— Где Лидка, что с нею? — точит воспаленный мозг единственный вопрос.

Оська в мыслях сотни раз освобождал и хоронил бабу. Приводил миллионы доводов в ее оправдание, но их никто не слышал и слушать не хотел.

— Если ее осудят, я убью тебя! Я найду тебя, падла, с под земли! Вырву с постели, вонючего хорька и пущу в клочья, на куски, изорву так, что псы позавидуют. И никто не соберет, не узнает. Я порежу тебя на жилы. Но на засыпку — за все муки, жизнь твою по капле выпущу, как в зоне мокрили сук фартовые. Так и я с тобой разборку учиню, — придумывал Оська миллионы изощреннейших пыток и смертей, от которых даже волки добровольно в капканы забились бы. Только не видеть, не слышать, не испытать на собственной звериной шкуре.

Несколько раз Оська приходил в поссовет и к дому Волкова. Караулил его до глубокой ночи. Но всегда и от всех слышал один и тот же ответ:

— Михаил Иванович в командировке.

— Когда будет?

— Не знаем. Не сообщал пока.

И Оська скрипя зубами снова возвращался домой — в Усолье.

Все посыпалось из рук. Не для кого, и не для чего стало стараться. Для себя? А себе давно ничего не надо. А о Лидии — нет вестей…

Пришел Оська и на рыбокомбинат. К директору через баррикады секретарш пробился, словно не на прием, а на бастион прорывался.

Директор, как узнал, кто перед ним стоит, велел немедленно выйти и дверь за собой поплотнее закрыть.

— С чего бы так? Иль ты других кровей, свинячье рыло! Ты на сторожей пожлобился, иль я? Ты чаны оставил без охраны! Ты рыбу прохлопал ушами! А почему за все теперь должна отвечать моя баба? Почему ее, а не тебя арестовали? Почему твои не следили, когда наши закладывали рыбу в чаны? Почему не дал хотя бы контролера? Все людей у тебя нет?!

Директор, теряя терпение, нажимал кнопку вызова, но секретарши не было, да и что могла она сделать, как сумела бы справиться с разъяренным ссыльным? Ведь не для того он прорывался, чтобы его, как нашкодившего мальчишку, за ухо вывела из кабинета раскрашенная под пугало секретарша.

— Нашел козлов, мать твоя — сука блохатая! Подставил бабу, пользуясь тем, что ссыльная она! Что голод гнал ее в рыбачки! Прикрылся ее подолом, лысая курва! Ты отвечаешь за конечный результат! Тебе сдали! Иначе, за что платил? Скажешь, не смотрели? Доверили? А если б кирпичей насовали? Да кто тебе поверит? Ты сто раз своим шнобелем в чан влез проверить. Иначе быть не могло. Нет промеж нас веры! Че тогда не усмотрел буханку? Иль сам подсунул ее? Сколько тебе за это от Волкова перепало? Какой магарыч обломился, колись?

— Вон отсюда!

— Чего вопишь, гнида? Из-за тебя моя баба в лягашке канает. Ан не ее — твоя паскудная шкура там гнить должна! Чтоб все по правде и на чистую воду! Мы тебе рыбу сдали! А ты готовое сберечь не смог. Кой с тебя хозяин, ежли у тебя в хозяйстве бандюги завелись?

— Освободите кабинет!

— Не вопи! Раззявил пасть! Чего ж не орал, когда мою бабу в камеру заместо тебя увели?

— Ну и горластый вы человек. Слушаю и диву даюсь, — услышал за спиной Оська. И оглянувшись, увидел мужика. Хотел ответить ему злое, но тот опередил, сказал коротко:

— Я следователь.

— Наконец-то? Как Лидка моя?

— А что с нею может случиться? Дает показания. Сегодня я ее выпускаю под подписку, хотя это и формальность. Куда она из Усолья денется? Но так положено. По закону. Я слышал вашу беседу с директором за дверью. Теперь дайте возможность мне с ним поговорить. А через час я с вами побеседую.