Комара даже затрясло от такого предложения. Или мало его в свое время обижали власти? Отнимали все. И теперь, когда жизни осталось на один вздох — в покое не оставили. Из своего угла норовят прогнать. Живым закопать в могилу.

— Это кто же тебя подослал ко мне? Кто меня со свету сживает? Вы этот дом помогали ставить? Или не вы отбирали у нас последнее с заработанных — за материалы? А теперь отнять? И здесь я вам бельмом стал в глазу? А ну, вон отсель! Даже в ссылке раскулачивать надумали! Падлы, чтоб вас всю жизнь колючей проволокой вместо веника парили!

Михаил Иванович встал побагровев, стиснул зубы и процедил:

— Шкура продажная! Я к тебе, как к человеку! А ты — вон как оскалился! Ну, ничего! Вспомнишь ты этот день, немецкий холуй! — и пошел к выходу крупными тяжелыми шагами, не оглядываясь на сыновей и невесток, следивших за ним исподлобья.

— Я таких как ты, грозилок, на столбах по всей дороге вешал. Погоди, не все вам нас душить! Воротится и мое времечко! Я вам за Усолье…

Не дали договорить — втащили деда в дом с крыльца сыновья. И теперь закрывали ставни на окнах даже средь бела дня. А Комара-старшего увел к себе от греха подальше Сергей. Решив, что пусть постоит дом пустым, раз покинуло его счастье и беды никак не уходят с порога.

Иван Иванович перешел в дом к Сергею на теплую лежанку русской печки. Здесь было темно и тихо, всегда пахло вкусной снедью. Здесь его, кроме внуков, никто не тревожил.

А через три дня узнал Иван Иванович, что уговорил его сыновей Гусев и другие ссыльные. Отдали они дом отца под медпункт. Без него Усолью невозможно жить стало. Но отдали на время, пока строится ссыльными медпункт по плану и заданию поселковых властей. Было обещано, как только сдадут его медикам, те освобождают дом Комара.

Старик, когда узнал о том, от злобы с печки слез кряхтя.

И принялся на чем свет стоит бранить пустоголовых сыновей, которые дозволили воровской власти себе на шею влезть.

Дед топал ногами, ругался по-черному. Особенно на старшего— Андрея, понимая, что он подбил младших братьев уступить властям. Он не знал, и не хотел слышать причины, заставившей сыновей уступить дом.

<style name="TimesNewRoman9pt">ф</style> в то время, когда старик называл сыновей болванами, в дом вошел Александр Пряхин, прибывший в Усолье вместе с Комарами и другими полицаями, за что его огульно, пока не разобрались, называли ссыльные продажной шкурой.

Комар поначалу ненавидел Пряхина всей требухой. Еще бы! Ведь Александр работал чекистом в самой Москве. И не один год. А целых пятнадцать лет. Наверное, на его душе грехов так много, что даже власти решили его упрятать подальше от своих и от чужих, — думал Иван Иванович в самом начале.

Но как-то у костра, бывший чекист, не вдаваясь в мелкие детали, рассказал, что еще до войны был арестован его отец — известный чекист. Сам Александр тогда работал в ЧК и ходил к начальству выяснить случившееся. Но устно. Его выслушали. Но отца вернули мертвым. А тут война. Его политруком на фронт отправили. Он воевал на передовой, не прячась за спины солдат. За это награды дали. А потом… Это уже было в сорок третьем — контуженным в плен попал. В концлагерь, конечно не один. А когда пришла победа — их осудили… Сначала Воркута… Потом в ссылку. Отправляя Пряхина, припомнили ему отца — врага народа. Мол, вот и ты такой. Почему позволил себя в плен взять? Почему не застрелился? Испугался? Жить хотел? Вот и дыши в Воркуте!

Пряхин тогда долго был в изумлении. Почему же тогда его не убрали из органов? На войне награждали.