Вместе с Гусевым уехали и Блохины. Жена и дети Никанора.

Эти впопыхах собирались. Спешно. Даже с усольцами не простились. Так и не привыкли они тут. Чужими жили. Среди людей, ровно снеговики. Не оттаяли, не согрелись. И на баржу бегом бежали. Словно не от людей, с которыми годы прожиты, а от волчьей стаи, чужой и ненавистной.

…Тонька держит в руках письмо. Оно дрожит мелко.

Бабе не верится, что когда-нибудь вырвется отсюда насовсем. К своим…

Хотя… А где они — свои? Вот усольцы, те и впрямь свои. Ни теплом, ни хлебом не обошли семью. Не дали умереть. А родня… Той третьей беременности испугалась. Побоялась нахлебников. Теперь, конечно, кормить никого не надо. Сами на ногах. Все дети выросли. А свобода… Она тоже слепая и обманчивая. Как мужик. Покуда трезвый — хозяин. Как выпьет — с ног падает. Сегодня освободят, а завтра — вякнет кто-нибудь из деревенских— и снова в ссылку.

Ведь вон с Гусева прямо в Усолье потребовали расписку, что не станет он на материке об Усолье рассказывать — позорить власть, дискредитировать ее. Иначе снова в ссылку попадет. Так и пригрозила комиссия.

Шаман назвал тогда реабилитацию зашитым мешком, прогрызенным мышью. Из которого пока выберешься, — от удушья задохнешься.

Расписку ту Шаман не хотел давать. Но жена убедила, невестки. Да и комиссия не молчала.

Антонина думает, как сказать детям о письме? Тогда придется рассказать про Тараса всю правду. А вдруг у Георгия с жалобой не получится? Иль гоже результат застрянет на годы? Зачем детские души будоражить? К чему их смущать? Да и не выпустят. За Пескаря все село вступилось. И то не сумели его из ссылки вытащить. А я кому понадобилась? Да и напишет ли Георгий? Ну кто я ему? — спешно спрятала Антонина письмо, заслышав голоса дочерей, возвращавшихся с работы. Но ответ все же написала на другой день. И отправить его поехала в Октябрьский.

На почте сдала весточку своим. И возвращалась к берегу, торопясь, чтобы дети не заметили ее отсутствия. Чтоб избежать вопросов, на которые ей придется ответить. А врать Антонина не умела. Когда шла мимо пекарни, ее окликнула Анна, позвала. И дав бабе свежего хлеба, сказала на ухо:

— Слышала, Сталин умер… Как же жить будем теперь? Небось нападут нынче на нас со всех сторон. И немцы, и американцы! Они ж только его боялись! — таращила глаза пекариха.

Антонина, услышав такое, в комок сжалась от страха. Было плохо ссыльным, а теперь и вовсе прижмут. Уж на какую свободу нынче надеяться, если Сталина нет? Кому нужны будут усольцы, кто о них вспомнит?

И только тут заметила тишину вокруг. Знамя с черной лентой над милицией, поссоветом. Даже задиристые, хулиганистые мальчишки поселка не носились, как обычно по берегу Широкой. Пустынно и тихо было на улицах. Не орало радио на перекрестках, не ругались у магазина мужики. Жизнь словно замерла в ожидании.

Антонина, едва приехав в Усолье, рассказала об услышанном отцу Харитону, женщинам на кухне. Передала разговор с пекарихой Анной.

Священник, широко перекрестившись, сказал громко:

— Прости его, Господи, упокой душу!

— Что ж будет-то с нами? — подступили к нему бабы.

— Не на человека уповайте, а на Господа! Всякий кесарь — вам подобен. Не возведите себе кумира из вождя! Ибо не он ваш Спаситель, а Отец Небесный. К нему и обращайтесь. От вождя вы уже получили. Другой не будет лучше прежнего, ибо тоже — человек! Смертный, грешный и порочный…

Тонька, услышав это, и вовсе разуверилась в возможностях родни и понимании властей.

В этот день и Усолье перестало надеяться на то, что кто-то из ссыльных будет реабилитирован.

— Мамка! Скорее! — услышала Антонина громкий стук в дверь и голоса дочек, вернувшихся с работы.