Все ссыльные заметили эти перемены в бабе, все, кроме Ефима. Он, уходя, даже голову не повернул в ее сторону, не поблагодарил. Словно забыл о существовании Тоньки навсегда.

Вечером Короткое пришел на ужин вместе с отцом Харитоном. И ушел много раньше других.

Тонька ждала, когда же он глянет в ее сторону, чтобы увидел: вот и она умеет быть не только вьючной лошадью, а и бабой. Пусть не похожей на цветок иль облако. Обычная. Но и она не лишена слабости, чуткости, тепла…

Короткое все видел, понимал, но не давал повода обратиться к себе, заговорить.

А баба мучилась.

Ефим чувствовал. Это был старый испытанный многими способ сбить спесь с любой гордячки.

Ведь женщины, как бы ни были равнодушны к мужчинам, всегда ценили их внимание. И если окружающие были равнодушны к ним, они быстрее старились и увядали.

Ефим строил сарай около дома отца Харитона, когда заметил вошедшую к священнику Антонину.

Короткое знал: баба никогда ни к кому не приходила от нечего делать. Значит, что-то случилось у нее. Вскоре отец Харитон вышел, за ним Антонина, нагнув голову к земле.

Ефиму любопытно стало.

Вскоре узнал от Харитона, что в Усолье снова пришло письмо из Канады и люди хотели, чтоб прочел его священник. Привести, позвать Харитона в столовую Тонька вызвалась сама…

Сколько бы длилась затянувшаяся напряженка между ними еще неизвестно. Но в один из выходных дней они столкнулись на берегу моря лицом к лицу.

Короткое собирал медуз в ведро, чтоб перемешав их с просеянным песком, обмазать печку, заделать трещины надежно и надолго. Тонька за ракушками пришла. Их она толкла и подмешивала в корм курам.

Ефим коротко кивнул ей вместо приветствия и отвернулся, как от незнакомого человека.<style name="TimesNewRoman9pt">Тонька</style>полезла за ракушкой в воду, но упрямая волна накрыла ее с головой, опрокинула на песок, вырвала, отняла ракушки, и шипя, словно грозя Тоньке, отступила, откатилась далеко назад.

Антонина встала вся в песке, в водорослях, мокрая. И глянув на нее, Короткое невольно рассмеялся:

— Антонина, вы мне всех медуз распугаете! Живее выходите из моря!

— Сам пугало! — обиделась баба.

— Знаете, я предпочту быть пугалом. Но не хамом, — ответил беззлобно.

— А зачем вам медузы? — выдержав небольшую паузу, спросила баба.

Ефим объяснил. Антонина поблагодарила за науку, сказав, что ей тоже надо печь в порядок привести.

— Вы знаете, здесь нужно соблюдать пропорцию. Как и во всем. Нельзя переложить, либо не добрать. Чтобы эта гремучая смесь хорошо держалась, нужно добавить щепотку соли, хорошо размешать, согреть раствор и обмазывать теплую печь. Через три часа — зубами не оторвать.

— Откуда вы знаете, как обмазать печь. Ведь вы — городской человек, — удивилась Тонька.

— <style name="TimesNewRoman9pt">Я</style>архитектор. И по своей профессии обязан разбираться в материалах и их свойствах. Ведь по моим проектам строились дома, — вздохнул Короткое.

— А меня отец Харитон да Ольга научили читать и писать. Не довелось учиться.<style name="8pt2">Не</style> знаю тонкостей обхожденья. Вы уж извините, если где-то не так ляпнула, — опустила баба голову.

— Тоня, никакая школа или институт не дадут человеку тепла в душу, чутья и пониманья не прибавят. С этим люди рождаются. А потому, идет сие не от знаний — от внутренней культуры, врожденной.

— Значит, такое нам не дано. Мы — простые. Куда до интеллигентов?

— Неправда. Чтобы развить в себе чувства меры и такта, достаточно уметь немногое, ставить себя на место собеседника. Вот и все. И не надо мудрить. Многое понятнее станет.