Мэт уже облачился в плотно облегающие джинсы. Зу не могла сойти с места. Она испепеляла мужчину взглядом, но предпринять ничего не могла. Ей казалось, будто с нее сорвали кожу. Нервы были предельно напряжены. Волны теплого чувства к Мэту захлестывали девушку, эмоции невозможно было утаить. Небесно-голубого цвета, в тон джинсам, рубашка Мэта распахнулась, обнажив напоминающий букву V треугольник вьющихся волос. Зу испытывала танталовы муки при мысли о том, какие они — шелковистые или жесткие. Кончики ее пальцев закололо.

Улыбка Мэта стала широкой и еще более насмешливой; он, по-видимому, разгадал мысли девушки. И это придало ей силы, она наконец сдвинулась с места.

Почистив зубы и сполоснув лицо, Зу расчесала волосы, но не стала переодеваться — халатик надежно прикрывал тело, и она не слишком долго задержится. Не хотелось, чтобы Мэт думал, что она нервничает из-за необходимости возвращаться к нему или умышленно затягивает время.

Кроме кофе на столе оказались апельсиновый сок, рогалики и вишневое варенье, от первой же ложки которого Зу пришла в восторг.

Уничтожив сок, Мэт дотянулся до плоской корзиночки, в которой на белоснежной салфетке громоздились рогалики, положил один на тарелку и намазал толстым слоем варенья. Затем лениво спросил:

— О чем это вы думали минуту назад? У вас сейчас такое странное выражение лица.

— Какое выражение? — осторожно поинтересовалась Зу, чувствуя, что у нее начинают пылать щеки.

— Перед тем, как я дал знать о своем присутствии, вас для мира как бы не существовало — вы смотрели в пространство с таким удивлением, словно никогда раньше не видели ни травы, ни деревьев, ни цветов.

Зу улыбнулась, слова эти смягчили ее настороженность. Наверняка в душе Мэта есть доброта, коль скоро сейчас он сказал о цветах, а не о ее скованности.

— Это потому, что у меня было ощущение, будто я раньше никогда не видела ничего подобного, этого истинного совершенства природы. Не знаю, как вам объяснить, только меня эта красота вдруг ошеломила, как будто…

Лицо Мэта застыло в сосредоточенном внимании.

— Возможно, это звучит, как фантастика. Я ведь никогда не лежала в больнице, никогда не подвергалась никаким операциям. Таким тяжелым, когда человек не знает, выйдет ли он после операции здоровым и в прежнем своем состоянии. Но здесь я каждое утро, как только проснусь, бегу на балкон и стою там в оцепенении. У меня возникает такое ощущение, будто только что очнулась после глубокой анестезии, в которую была погружена, не ведая, увижу ли этот мир снова или нет. Выходя на балкон, я чувствую себя как бы вернувшейся из небытия и восторгаюсь этим дивным миром, как никогда прежде; прогоняю остатки сна и не верю в реальность яркой синевы неба, сверкание красок… Вам понятно, о чем я говорю?

Зу не могла объяснить, почему для нее важно, чтобы Мэт правильно ее понял, почему наступившая пауза холодом пронзила сердце. Молчание бывает разным. Молчат, когда думают. Бывает золотое молчание в знак согласия. Молчание может возникнуть между людьми так нежно, как сладкая песня, а иногда оказывается тяжелым, как бы предупреждающим о чем-то страшном. Никогда еще молчание не казалось Зу таким зловещим, как эта затянувшаяся пауза.

— Да, я вас понимаю, — неторопливо произнес Мэт. Выражение сердечной теплоты на его лице сменила глубокая печаль. На какой-то миг, настолько короткий, что Зу это могло лишь померещиться, а возможно, и действительно померещилось, лицо Мэта превратилось в маску, только глаза выражали душевную боль.