– Разумеется, могу, – сухо сказал Макс, засовывая край рубашки ей за воротник. – У вас нет причины опасаться меня, мадемуазель. Меня не интересуют ваши… – он сделал паузу и насмешливо добавил:

– женские прелести. И мне нет никакого дела до вашей девичьей скромности.

Если бы Лизетта не была так шокирована, она, возможно, и возразила бы, но девушка понимала, что захватившему ее человеку ничто не мешает делать все, что ему захочется.

– Я презираю вас, – сказала она слабым голосом и вздрогнула, когда он обнаружил конец тряпки, зажатый под мышкой правой руки. На мгновение его рука мучительно приблизилась к ее груди. – Вы не джентльмен, – пробормотала она, изгибаясь, когда он ослабил повязку. – Вы бессердечный, бесцеремонный… грубый, наглый, жестокий и бесчувственный…

Пока она излагала свое мнение о нем, Макс развязал повязку. Лизетта в панике прикрыла руками свою грудь, дрожа от унижения.

– Я так и думал, – услышала она голос Макса и почувствовала его взгляд на голой спине. Он словно обжигал ее нежную кожу. Лизетта покраснела. Ни один мужчина не видел прежде ее обнаженного тела. Она неуверенно попыталась отстраниться, но его рука обхватила ее за талию. – Перестань дергаться, – строго сказал он. – Я не собираюсь приставать к тебе, к тому же моя мать в любой момент может появиться здесь.

Застыв от унижения, Лизетта терпеливо переносила его обследование. Она знала, что на теле у нее много следов от укусов комаров через одежду. Места, которые она расчесала, сильно болели. Синяки недельной давности от побоев Гаспара покрывали все ее тело разноцветными пятнами. Что мог подумать об этом Волеран? Почему он ничего не говорит?

В затянувшемся молчании Лизетта слегка покачивалась в стальном кольце его рук и, что удивительно, была едва ли не благодарна за их поддержку. Внезапно она так ослабла, что с трудом стояла на ногах и изо всех сил старалась держать глаза открытыми. В конце концов подбородок ее опустился и глаза закрылись. Чувствуя свою беспомощность, она ждала, что будет дальше. Все происходило помимо ее воли. Странно, но она не испытывала неприятных ощущений от его твердых, сильных рук. Может быть, это был сон… Ну конечно, сон: легкое прикосновение кончиков его пальцев к ее спине, их движение от синяка к синяку, которое, казалось, обжигало кожу. Соски ее груди набухли и стали до боли твердыми. Ей хотелось уклониться от этой властной, но дающей утешение руки.

Макс медленно опустил конец задранной рубашки и прикрыл хрупкое тело девушки. Затем повернул ее лицом к себе, держа руки на ее плечах. Выражение его лица было бесстрастным, почти нечеловеческим, неподвижным, подобно граниту.

– Кто это сделал?

Она поняла, что он спрашивает о синяках. И как прежде, непреодолимая сила заставила ее говорить:

– Мой отчим.

– Кто он?

– Гаспар… Гаспар Медар.

– А… Значит, месье Медар имеет склонность к подобным делам?

И хотя его тон был небрежным, почти безразличным, Лизетта почувствовала, что ее ответ имел для него важное значение.

– Мы приехали из Натчеза… для бракосочетания. Я отказалась выйти замуж за человека, которого отчим выбрал для меня, и он очень разозлился.

Брови Макса слегка приподнялись. Пока креольская девушка не вышла замуж, отец или отчим считался ее полновластным хозяином, каким затем становился муж. Не повиноваться воле родителей, особенно в деле бракосочетания, для этих мест немыслимо.

– При таких обстоятельствах большинство людей не стало бы осуждать хозяина за то, что он наказал свою непокорную дочь, – сказал Макс.