Дальний, едва слышный гудок парохода заставил Иртеньева насторожиться. В первую очередь странным было то, что звук пришел совсем не с той стороны, откуда, по Викиным прикидкам, его следовало ждать.

Теперь мрачноватая картина окружающего леса странным образом подействовала на Иртеньева, вызвав вроде бы беспричинное беспокойство. Он испуганно прислушался, но больше никаких гудков слышно не было.

На какой-то момент Вике стало не по себе. Судя по всему, ему следовало идти совсем не в ту сторону, но он точно помнил, откуда долетел гудок, и, значит, река была именно в том направлении, а вовсе не там, где он рассчитывал.

Долетевший издалека гудок поколебал былую уверенность Иртеньева, и он начал растерянно озираться по сторонам. Возникшие сомнения в конце концов завершились тем, что Вика решил довериться слуху.

Впрочем, чем дальше теперь шел Иртеньев, тем больше его грызли сомнения. К тому же раньше он не делал никаких затесей, так что теперь приходилось полагаться только на собственное чутье, а вот оно-то как раз и приводило к некоей раздвоенности.

В какой-то момент Вике даже показалось, что он заблудился и начал кружить, однако новая попытка сменить направление заставила Иртеньева, с испугу принявшегося кидаться из стороны в сторону, только окончательно запутаться.

Когда Вика наконец-то сумел взять себя в руки, он с удивлением понял, что очутился на небольшой прогалине, всего шагов двадцать в поперечнике, густо заросшей распластанным понизу седоватым мхом. Посередине ее росла кривоватая сосна, а чуть в стороне, у самого края, из земли торчали полусгнившие колья разрушенного шалаша.

По спине Иртеньева отчего-то пробежал странный озноб, но Вика, пересилив неизвестно чем вызванное желание тут же уйти, медленно пересек поляну и остановился возле остатков чужого пристанища.

Иртеньев присмотрелся, но ничего необычного не заметил. Лишь темная полоса когда-то лапниковой подстилки, местами уже скрытая мхом, указывала на место ночлега. Судя по всему, шалаш был заброшен и сам разрушился от времени.

Вика машинально ткнул мох носком сапога и вдруг увидел, как из-под подошвы вывернулась позеленевшая гильза трехлинейки. Иртеньев присел на корточки и начал приподнимать слежавшийся лапник. Гильз больше не попадалось, но там, где предположительно было изголовье, Вика нащупал какой-то комок.

Отбросив подстилку в сторону, Иртеньев увидел что-то завернутое в тряпицу, еще не потерявшую блекло-синего цвета. Осторожно развернув находку, Вика увидел поржавевшую банку от монпансье, а под ней — нечто напоминающее бандероль, плотно завернутую в клеенку и перевязанную шпагатом.

Вика взял на удивление тяжелую жестянку в руки и попытался открыть. Похоже, смазанная ружейным маслом, крышка снялась неожиданно легко, и Вика, увидав содержимое, не удержался от восторженного матюка.

На две трети банка от монпансье была заполнена золотым песком, помеченным черными вкрапинами шлиха, а сверху, почти вровень с краем, лежал блестящий, похожий на дольку грецкого ореха, самородок.

Вот теперь-то Иртеньеву все стало предельно ясно. О таежных нравах он уже был наслышан достаточно и понял, что пропавший хозяин свертка наверняка стал жертвой «охотника на горбачей», сгинувши где-то здесь в чаще.

Не развязывая шпагат, Вика поспешно затолкал мягко гнущуюся клеенчатую бандероль под ремень, тяжелую банку с золотом сунул в карман и, на всякий случай поправив болтавшийся за спиной дробовик, прислушался.

В лесу царила тишина, и на какой-то момент Иртень еву снова стало не по себе. Ему вдруг показалось, что кто-то невидимый бродит рядом, он напряг слух и неожиданно уловил едва различимое сквозь шорох листвы и журчание воды.

И все страхи Иртеньева враз исчезли. Где-то здесь неподалеку протекал ручей, и Вика мгновенно уяснил, что если он пойдет вниз по течению, то эта журчащая вода обязательно рано или поздно, но должна вывести его из леса к реке.