Обдумывание новой, достаточно стройной концепции прервала Поля. Прихватив край влажной тряпкой, она переставила горячую сковородку с шипящими, хорошо прожаренными кусками мяса прямо на стол и позвала Иртеньева:

— Викентий Егорыч, садитесь кушать…

Не заставив себя упрашивать, Иртеньев охотно подсел к столу, но есть не стал, а неожиданно спокойно, с некоторой долей сарказма, обратился к Поле:

— Может, ты, душенька, скажешь, зачем это наш гэпэушный начальник, когда меня нет дома, сюда в землянку наведывается?

И тут Иртеньева прямо поразила реакция женщины. Поля побледнела, руки у нее опустились, и сбивчивым, каким-то обреченным голосом, она спросила:

— Бить будете?

— За что? — изумился Иртеньев, и вдруг словно пелена спала с его глаз.

Сапоги, поставленные в ряд, это всего лишь казарменная привычка, расспросы Фрола — не больше, чем интерес обеспокоенного человека, а стоявшая сейчас перед ним женщина — вовсе не агент ГПУ, а только партнер для простого животного сово купления.

С предельной четкостью Иртеньев осознал, что все его хитроумные умозаключения — не что иное как плод вывихнутого Гражданской войной воображения, а Поля всего лишь молодая и привлекательная шлюшка.

Правда, условия, в которых они очутилась, могли толкнуть женщину на что угодно. Во всяком случае, никакого морального права обвинять ее Вика не имел. У него даже появилось желание хоть как-то оправдать запутавшуюся девчонку, и он спросил:

— Он что, тебя изнасиловал?

— Нет, не сильничал… — Поля опустила голову. — Я сама…

Все стало на свои места, и, ощутив в душе нечто похожее на горечь, уже чисто по инерции Вика поинтересовался:

— И давно ты с ним спуталась?

— Да в тот день… Когда солдат лез, а вы… — Поля вздохнула. — Потом начальник вас запер, а меня к себе завел и сказал…

Ну что ж, в какой-то мере Иртеньев понимал этого начальника. Для здорового мужика, заброшенного превратностями службы в чалдонскую глушь, миловидная и молодая Поля была ой-ой какой лакомый кусочек…

В какой-то момент Иртеньеву зримо представилась капитанская каюта с занавеской на иллюминаторе, смятая постель и скрипящая койка под двумя слившимися воедино телами. Причем Поля виделась ему во всех, таких знакомых, подробностях, а голый начальник почему-то казался жилистым и волосатым.

Видение было настолько четким, что оно вызвало почему-то сильнейшее вожделение, сразу охватившее Иртеньева. Не в силах сдержать себя, Вика вскочил из-за стола и бросился на Полю. Рывок был так резок, что она, до этого покорно, исподволь, следившая за ним, испуганно отшатнулась.

А Вика, уже не помня себя, сгреб женщину в охапку и принялся остервенело стаскивать с нее сарафан. Видимо, думая, что ее сейчас все-таки начнут бить, Поля безвольно опустила руки, и только когда Вика, раздев ее догола, буквально швырнул на постель, женщина, наконец-то поняв, чего добивается мужчина, подалась к нему всем телом.

Все, что происходило дальше, Вика воспринимал урывками. Поля стонала, вскрикивала, что-то несвязно бормотала и то и дело целовала Иртеньева, прижимая мокрое от слез лицо к его ерзающей щеке.

Порой, уклоняясь от ее поцелуев, Вика отворачивал голову в сторону и тогда, кося глазом, видел голое колено женщины и почему-то растопыренные пальцы ее ступни, которые резко вздрагивали в такт каждому мужскому толчку.

Сколько это продолжалось, Вика не знал, да и не хотел знать. Его охватило чувство удивительной близости, и, когда женщина наконец забилась в его объятиях, он только сильнее сжал руки, все глубже погружаясь в сладостную нирвану.